По-своему мы с братом умели контактировать с мужской частью населения. Но девочки…девушка – они вызывали у меня ужас. Я делал всё возможное, чтобы как можно меньше с ними пересекаться.
– Почему?
– С одной стороны, они казались почти ангелами – такие светлые и нежные в своих пышных юбках и круто завитых локонах. На белом легко остаются пятна, ленты выскальзывают из волос и вот уже первоначальный образ разрушен. И ничто не вернёт прежнюю чистоту, незамутненность, свежесть…
– Словом – невинность.
– Да. Они были слишком сладкими, слишком невинными. С ними приятно было повозиться, как с куклами – потанцевать на балу, перекинуться парой острот в музыкальной комнате, придержать стремя во время охоты. Но приблизиться… во мне было слишком много тьмы и порока. Я любил боль и секс, но как разделить это с ангелом? Низводить же их в ту же пропасть? Мне этого совсем не хотелось. Кроме того, в тот период своей жизни я не мог надолго увлекаться кем-то одним. Люди были как увлекательные истории или книги – прочитаешь, поймёшь и становится скучно. Их привязанность напоминала путы, из которых, чем больше к тебе лип человек, тем сильнее хотелось вырваться. Во мне хватало эмпатии, чтобы понимать, что я причиняю людям боль, это всегда влекло за собой острое чувство вины. Поэтому я старался не приближаться к тем, кто мне по-настоящему нравился чуть больше, чем просто сексуальный объект.
К тому же, я спал с мужчинами ровно столько, сколько себя помню. Ощущения при этом были болезненными и острыми, чем-то напоминающим поединок. Никто и никого не щадил, мы «дрались» на равных. С мужчинами не приходилось притворяться нежным или ласковым, не приходилось вести неинтересных разговоров про отношения. И, кроме того, попробовав секс пару раз с женщиной, я не почувствовал ничего. Это было как бледная тень той богатой палитры ощущений, что было у меня с моими любовниками. В плане физического… боль для меня была синонимом оргазма, а с женщиной её не было. Так что всё казалось серым, скучным. Каждый раз нужно было думать о том, чтобы не сжать слишком сильно, не двигаться слишком неосторожно…
– Фарфоровую куклу легко сломать, – понимающе протянула я.
Не могу сказать, чтобы откровения Ральфа мне нравились. Но молчал он об этом или говорил, правда не переставала быть правдой.
– А девчонок, как на зло, тянуло ко мне тем больше, чем меньше я пытался заручиться их вниманием. Приходилось притворяться. В те времена о толерантности и не слышали. Содомитов ссылали на каторгу, оскопляли и всё такое прочее… Элленджайтов, это, конечно, коснуться не могло. Мы были слишком богаты, слишком имениты и стояли слишком высоко – закон был ниже нас. Но если распутство с женщинами, злоупотребления опиатами, постоянные скандалы и драки общество нам охотно прощало за нашу красоту, богатство и то, что мы снабжали всю округу бесконечно увлекательными сплетнями, то мужеложство…
Ральф развёл руками.
– Хочешь сказать, что среди Элленджайтов никто до тебя этим не занимался? – недоверчиво протянула я.
– Занимались, конечно. В порядке эксперимента, потому что в жизни нужно попробовать всё, в знак протеста, но при этом… в нашей семье мужчины любили женщин. Однополые отношения практиковались, как и саморазрушительные практики – они причиняли физическую боль, которая уменьшала боль душевную. Использование болезненных ядов, игры с колюще-режущими предметами и секс с мужчиной – всё это остро болезненно. И, когда жизнь налаживалась, отходило на второй план, как уходят агрессивные подростковые всплески после того, как уровень гормонов в крови выровняется.
В моём случае всё было не так. Мне действительно нравились мужчины. Женщины были как кукла на витрине – красиво, смотреть приятно, взять в руки и поддержать – тоже. Но ты же не станешь жить с куклой, правда? Так и я не понимал, как можно всерьёз говорить с женщиной о чём-то? Доверять ей. Мне эти фарфоровые статуэтки казались ужасно обременительными, ведь любое неосторожное слово, взгляд, действие – и случится непоправимое. Ты причинишь ей боль, моральную или физическую, ты будешь должен нести за неё ответственность, а мне… я не хотел ответственности.
– Сколько тебе было тогда лет?
– Да почти столько же, сколько и сейчас, – тихо засмеялся Ральф. – Если не считать двух сотен лет, что я проспал, будто Спящая Красавица.
– Значит, женщины тебе не нравятся и ты – стопроцентный гей? Знаешь, – поморщилась я – я бы не обиделась, если бы ты не делал для меня исключений. Какое-то оно не слишком приятное. Я не фарфоровая кукла, как твои кузины, и я в тебя не влюблена, но всё равно это как-то… неприятно.