Так случилось, что моей ровесницей оказалась Стелла. Она была дочерью младшего брата моего деда – Винсента. Очаровательная голубоглазая брюнетка, смышлёная и очень милая девочка. Мы подружились с первых дней моего пребывания в Кристалл-Холле. Я понимал, что она влюблена в меня, но не относился к чувствам девочки серьёзно. Считал, что придёт время, и она это перерастёт. Она воспринимала меня как ровесника и, чтобы не огорчать её, я иногда играл с ней в куклы с чайным чаепитием. Это было по-своему даже мило. Ядовитые замечания Винсента я пропускал мимо ушей, не понимая тогда, что на самом деле за этим стояло не непонимание и отрицание, а ревность.
– Он тебя к ней ревновал?
– Меня? Нет. Я никогда настолько не удостаивался внимание моего дорогого брата. Он ревновал Стеллу ко мне.
Характером Винсент разительно отличался от меня и отца, он был словно бы совсем другой. Мы вечно плутали в тумане неопределённости, находились в вечном разладе сами с собой, раздираемые противоречиями, борьбой с собственными пороками и страстями. Винсент никогда этим не страдал – он либо делал то, что хотел, без угрызений совести, либо не делал. Сомнения его натуре были несвойственны. Точно так же он относился и к людям – либо любил их, либо – нет. Его симпатии были стойкими и почти никогда не менялись. Впрочем, как и антипатии.
Увы, но так сложилось, что брат всегда воспринимал меня как соперника. Я появился в его жизни некстати, ведь до меня привязанность отца целиком принадлежала ему. А отца он любил так же горячо, как и я. Наше сходство объединяло меня с моей тёзкой, и он чувствовал себя в какой-то степени изолированным. А когда в нашей жизни появилась Стелла, наши с братом противоречия усилились. Она ходила за мной хвостиком, смотрела мне в рот. Она просила меня подсадить её в седло или подать ей хлыстик. Именно рядом со мной старалась сесть за столом и мне пыталась подыграть на рояле, когда мы играли в четыре руки.
Мне её привязанность казалось трогательной, и я не желал проявлять грубость, не желал ранить ребёнка, справедливо полагая, что, когда девочка повзрослеет и поймёт, что я, на самом деле, меньше всего способен потянуть роль прекрасного принца, её полудетская влюблённость сама канет в Лету.
Но Винсенту я казался исчадием зла, морочащем голову прекрасной принцессе. Он бесился так, что на это забавно было смотреть.
Отец после своего возвращения вроде как окончательно взялся за ум. Он, наконец-то, женился на своей прекрасной кузине Анжелике, на радость многочисленной родне и пытался стать хорошим мужем и отцом. Насколько я знаю, он пытался хранить своей жене верность и редко возвращался к старым привычкам. Чужая душа потёмки, но, думаю, он искренне любил свою жену и ради неё пытался загнать внутренних демонов как можно глубже. Однако, при всей её положительности, Анжелика… она была слишком светлой и правильной, как пасторальная картинка на солнышке. А как бы ты не любил сладкое, при его избытке начинает тошнить.
Думаю, тёмные желания из его души никуда не делись. И периодически он срывался. Обычно это заканчивалось грандиозными попойками, горой окровавленных простыней, неумеренным принятием опиатов в различных его формах. Иногда чёрная полоса затягивалась и тогда отец становился почти опасным для окружающих. Я понимаю, ему нужно было куда-то сбрасывать напряжение. И обычно доставалось мне.
– Каким образом? – я решила уточнить, чтобы потом не сомневаться и не путаться в фантазиях.
– Он принимался меня воспитывать. И делал это при помощи побоев. Крышу у него срывало конкретно. Причём Винсента он никогда не трогал, чтобы брат не делал. Думаю, между собой и мной он не очень-то в пьяном угаре проводил разделяющую черту. И не видел нужды тормозить. Если бы в семье узнали о таких его всплесках… я не хотел, чтобы его осуждали, чтобы к нему относились так же, как к матери.
– Разве он этого не заслуживал?
– Это начало 19 века, тогда не оказывали психологической помощи. В нормальном состоянии отец не был жесток. Он любил меня, – Ральф помолчал, нервно покусывая губы. – Наверное, – добавил он спустя мгновение. – Это было не так уж и часто.
– Его побои носили сексуальный подтекст?
– Нет, – судя по тону, Ральф был в этом убеждён. – Если бы это было так, кто мешал ему перешагнуть черту? Я слишком любил его. Чтобы он не делал, я ему сопротивляться бы не стал.
Откровенно говоря, я такой рабской зависимости никогда не понимала.