– Клятва на крови. Старое правило рынка.
Молчун кивнул.
– Он не соврет.
Серебро звенело в кошельке, когда они покидали рынок, уже не пешком, а на скрипучей повозке, запряженной новой – третьей по счету – лошадью, серой в яблоках. В мешках лежали провизия, инструменты, плотные брезентовые плащи и, по настоянию Люсьена, два бочонка дешевого, но крепкого вина.
– Надо отметить, что не все еще потеряно, – провозгласил он, развалившись на мешках с мукой.
Элиана, правившая лошадью, лишь покачала головой.
– Отмечать будем, когда "Черное Железо" перестанет рыскать у нас за спиной.
Молчун, сидевший сзади, молча наблюдал за дорогой, его пальцы время от времени сжимали топорище.
А повозка, поскрипывая, катилась вперед, оставляя за собой пыльный след, который ветер развеивал, словно стирая все следы их прошлых ошибок.
Глава 21. Когда гаснут звёзды
Костер плясал, вздымая в ночь искры, будто рассыпая по чёрному бархату неба горящие монеты. Пламя лизало дно котла, где булькало варево из баранины, перца и чего-то крепко пахнущего можжевельником. Запах смешивался с дымом, с потом, с терпким вином, выплёскивающимся из кружек при каждом слишком размашистом жесте.
Люсьен, раскачиваясь на скрипучем табурете, затягивал похабную песню про трактирную служанку, тыкая пальцем в такт в сторону Коротыша. Тот, раскрасневшийся, как маков цвет, хохотал, давясь хлебом, и пытался подпевать, но вместо слов выходило лишь хриплое мычание. Щербатый, обычно угрюмый, бил ложкой по медной миске, выстукивая бешеный ритм, а двое новичков из трущоб, уже не робевшие, плясали на корточках, взрывая пыль под сапогами.
И Виолетта пела.
Тихо, сначала. Сидя на бревне, отгораживаясь от всех скрещёнными руками, она лишь шевелила губами, подхватывая знакомый мотив. Но потом — бочонок вина оказался ближе, чем она думала — голос окреп. Чистый, низкий, без единой фальшивой ноты. Она пела не похабные частушки, а что-то старинное, мелодичное, словно колыбельную для взрослых.
Элиана, сидевшая рядом, замерла с кружкой в руках.
— Я не знала, что ты умеешь...
— Моя мать была певчей в храме Инессы, — сказала Виолетта, не глядя. Глаза её, отражающие пламя, вдруг стали стеклянными. — Пока её не обвинили в ереси.
Тишина меж ними повисла, неловкая, но не тяжёлая.
— Моя мать умерла, когда мне было шесть, — вдруг выдохнула Элиана. — Отец запил. Я научилась варить зелья, чтобы он не сдох в канаве.
Виолетта повернулась, изучая её лицо.
— Похоже, у нас больше общего, чем я думала.
Люсьен, подкравшись сзади, опрокинул им на плечи по полной кружке.
— Эй, плаксы! — заорал он, уже явно перебрав. — Или пьём, или в реку за бревном!
Элиана фыркнула, стряхивая вино, а Виолетта рассмеялась. По-настоящему. Громко, откинув голову, так, что золотистый свет костра скользнул по её шее, по редким веснушкам у скул.
— Ты невыносим, — сказала она, но без привычной язвительности.
Люсьен, вместо ответа, схватил её за руку и потащил в пляс.
— Докажи!
И — о чудо — она не сопротивлялась.
Танцевали все, даже Молчун, который, оказалось, выбивал каблуками дробь, от которой дрожала земля. Даже новички, спотыкаясь, но смеясь. Даже Элиана, забыв про приличия, кружилась, запрокинув голову, чувствуя, как звёзды плывут над ней, как ветер сбивает волосы на глаза.
Костер пылал, как сердце ночи, разбрасывая алые блики по лицам, по рукам, по блестящим от пота и вина губам. И среди этого хаоса — среди грохота ложек о медные миски, среди хриплого хохота и топота сапог — они танцевали.
Сначала это была просто шутка — Люсьен дернул ее за руку, крикнув что-то похабное про "размяться перед сном". Потом пальцы его вдруг не отпустили.
Он крутанул её так резко, что волосы, вырвавшиеся из косы, рассыпались по плечам тёмным водопадом. Она вскрикнула, но не от страха — от восторга, от неожиданности, от того, как легко её тело подчинилось этому движению.
— Не думал, что алхимики умеют так изгибаться, — прошептал он, притягивая её ближе, чем нужно.
Её спина прижалась к его груди, его дыхание обожгло шею.
— А я не думала, что воры умеют считать такт, — парировала она, но голос дрогнул.
Он засмеялся — низко, только для неё — и снова раскрутил, теперь уже за обе руки, так что её ноги на мгновение оторвались от земли. В свете костра её глаза казались золотыми, а улыбка — слишком яркой, слишком опасной.
Поэтому он лишь отпустил её с очередной колкостью: