— Совсем зашился, Лидия Степановна. С утра и до вечера занятия. Дойдешь до койки и валишься как сноп. Да и очень поздно возвращались с аэродрома. Неудобно было вас тревожить…
— А сегодня? — прервала она настороженно.
— Сегодня дали суточный отпуск. Свободен до десяти ноль-ноль завтрашнего утра. Хочу в городской библиотеке кое-какую техническую литературу посмотреть. А вы?
— А меня мама везет в детскую поликлинику показывать, — опередила мать девочка. — И еще в зоопарк мы пойдем.
— У нас действительно программа максимум, Алексей Павлович, — подтвердила Лидия. — Наташку я с гландами хочу показать: удалять их или не удалять? Потом забежим к одной нашей старой знакомой. Ну и зоопарка миновать, разумеется, не удастся.
— А обратно?
— Вечером. Последний поезд в семь с минутами отходит.
Машину встряхнуло на ухабе, и их руки невольно соединились за Наташиной спиной. Алексею стало радостно оттого, что Лидия не сразу высвободила свою.
— Я тоже хотел бы назад с вами, — признался он простодушно.
— А ты сделай свои дела, дядя Алеша, и в зоопарк приходи, — предложила Наташа.
— Как ты мне нравишься, Наташка, своей способностью разрубать гордиевы узлы, — засмеялся Горелов и вопросительно поглядел на Лидию. Увидел, как веселыми лучиками побежала от углов ее рта улыбка.
— Я солидарна с Наташкой. Верно, было бы хорошо, если бы вы часов в шесть смогли нас забрать из зоопарка. Оттуда до вокзала рукой подать.
Он кивнул в знак согласия.
Свежий ветер рвался под колеса машины, бился в смотровое стекло. С хрустом отлетали в стороны мелкие камешки. Уже замаячили впереди навес тупичкового полустанка и зеленые допотопные вагончики с одутловатым локомотивом под парами.
Водитель выключил скорость.
— С каким будете возвращаться, товарищ капитан?
С самым последним.
— Хорошо. Машину подам минута в минуту.
И газик умчал.
По перрону деловито ходили куры. Где-то неподалеку ревел ишак. Беленькую мазанку, вероятно служившую жильем начальнику полустанка, окружали плотным кольцом яблони. На ветвях тяжелели, наливаясь, плоды. Лаяла лениво собака, потревоженная голосами собравшихся к поезду.
Лидия Степановна показала на локомотив:
— Его у нас почему-то «космонавтом» именуют.
«Если бы она знала, кому это говорит!» — усмехнулся про себя Горелов. Вслух сказал:
— Такое чучело на орбиту не выведешь.
— Чу-че-ло! — подхватила Наташка. — Ой, дядя Алеша. Это же паровоз.
В рабочий день с утренним поездом пассажиров уезжало мало, а в детском вагоне, куда они сели вместе с Наташкой, и вовсе никого не оказалось. Горелов повесил на крючок пыльник Лидии, сел напротив нее. Наташа, как мячик, перепрыгивала со скамейки на скамейку — от матери к нему, а от него к ней. На перроне гулко ударил колокол. Алексей не удержался от восторженной улыбки. Паровозик выбросил в небо струю дымка, перемешанного с искрами, и опустевший перрон поплыл за окном. Набирая скорость, поезд катился по голой необъятной степи. Очень редко проносились в окне постройки — летние, пастбищные. Отары лохматых черных овец приводили Наташу в радостный восторг. Кусты саксаула чернели, как памятники, и только густой настой полыни, врываясь в вагон сквозь открытое окно, приятной терпкостью обдавал лицо.
На первой же станции состав простоял больше пятнадцати минут. Разговор в пути был вялым, плохо вязался. А когда поезд остановился, Лидия и вовсе умолкла. Подперев ладонями голову, она неотрывно смотрела в степь, позабыв о своем соседе. Горелов не стал прерывать ее раздумья. Все-таки она еще во многом была для него непонятной. Он видел теперь ее плотно сжатые губы и остановившийся взгляд, какой-то непередаваемо-тоскливый, и удивился, как сильно она вздрогнула, когда тонко просвистел паровоз, возвещая об отходе. Ствол обожженного молнией карагача с голыми прутьями промелькнул в окне. Пронесся длинный ряд унылых выбеленных глинобиток, а Лидия все продолжала смотреть в раскрытое окно, в степную глубь, убегавшую к горизонту. Алексей понял, что ее надо отвлечь от этого напряженного созерцания, видать, горестного и непонятного для него.
— Что вас там привлекло, Лидия Степановна? — поинтересовался он тихо и увидел, как опустились ее плечи.
— Меня? — она резко оттолкнулась от оконной рамы и ладонями с силой стиснула виски, будто старалась унять острую боль. Наташка неожиданно побледнела, перестала шалить, и ротик ее жалко покосился: