Конструктор на минуту умолк. Яркий верхний свет убаюкивал, уносил в прошлое. И вспомнил Тимофей Тимофеевич, как много лет назад в плохо оборудованной, почти кустарной лаборатории, где монтировались первые ракетные двигатели, подошел к нему средних лет подвижный, с умными светящимися глазами человек, властно спросил:
— Значит, хотите, чтобы я вас рекомендовал в нашу группу?
— Мечтаю об этом, Сергей Павлович.
— Имейте в виду, легкой жизни у вас не будет.
— Я не ищу ее, Сергей Павлович. По-моему, в принципе человеку не стоило рождаться, если он воспринимает свое существование, как погоню за легкой жизнью.
— Да, да, — задумчиво согласился тогда Королев. — Характеристики у вас одна другой лучше… Идемте познакомлю с нашим хозяйством.
И он показал лабораторию до каждого станка и стендового устройства включительно. Сам увлекся, рассказывая о недалеком, на его взгляд, будущем ракет. Он был полон веры в свою идею, этот инженер группы реактивного движения. Вытирая ветошью испачканные машинным маслом руки, виновато заметил:
— Между прочим, заработки у нас не очень.
— Я согласен и на «не очень», лишь бы с вами, — рассмеялся в ответ молодой, полный энергии Тимофей Тимофеевич… И пошел по жизни рука об руку со своим учителем и наставником. То, о чем говорил Королев в тридцать шестом, осуществилось в шестьдесят первом, когда взлетел Гагарин. «Наш ГИРД называли раньше группой инженеров, работающих даром, — вспомнил Тимофей Тимофеевич. — Надо было бы теперь вернуться к истории ее возникновения и внести поправку. Все-таки это была группа инженеров, работавших для истории не даром. Так точнее. А в космонавтике невозможно без точности».
Конструктор поднял глаза на Горелова, возвращаясь к действительности, повторил свою мысль:
— Нельзя так говорить о своих родителях. Мы не какие-нибудь родства не помнящие, молодой человек. Да-с!
— Я не буду больше, — покорно согласился Алексей, но тут же упрямо прибавил: — А «Заря» — это все-таки чудо.
Тимофей Тимофеевич, тронутый похвалой, гордо отбросил назад голову, ладонями уперся в зеленое сукно стола.
— Значит, хотите лететь на «Заре», Горелов?
Спросил строго, испытующе, глаза под лохматыми бровями остались непроницаемыми.
— Хочу, — тихо, почти торжественно подтвердил космонавт.
— А если я возьму и не посажу вас? — прищурился Тимофей Тимофеевич.
— То есть как? — растерялся Алексей.
— Да очень просто, — чуть не расхохотался конструктор. — Вас в дублеры, а на ваше место кого-нибудь еще. Субботина, Локтева, Карпова. Разве у меня выбор маленький? Тогда что будешь делать, эпикуреец?
— Еще год буду ждать.
— Ну, а если и на новый год не посажу.
— Второй год буду ждать.
— А если и на втором году не получится?
— Третьего буду дожидаться, Тимофей Тимофеевич! — пылко воскликнул Горелов. — Потому что космонавтика давно стала целью моей жизни.
— Не пышно ли сказано?
— Нет, Тимофей Тимофеевич. Я собрался в космос не за славой и почестями. Я иду в космос, как в бой за новое!
— Гм… Может, и несколько патетически, но верно.
Конструктор вышел из-за стола и, подойдя к Алексею, положил ему на плечи тяжелые руки. Тому было неловко сидеть, после того как главный поднялся, и он стал подниматься, не снимая этих тяжелых рук. Конструктор не удерживал его в кресле. Они стояли друг против друга, смотрели глаза в глаза.
— Согласен… Это уже речь не мальчика, а мужа, — одобрительно отозвался конструктор, — подобное и хотелось услышать. Я же с вами пока что только по дубликату личного дела да чужим отзывам знаком. Садитесь, Алеша, и позвольте мне отныне именовать вас так?
У Горелова словно гора свалилась с плеч. Он понял, что минута первого знакомства, минута иногда обманчивая и неверная, уже осталась позади, и этот с виду хмурый, углубленный в свои дела и мысли человек почему-то остался им доволен, его понял, и ледяная стенка, возникавшая было меж ними, уже лопнула, превратилась в теплый ручеек. Тимофей Тимофеевич снова обошел стол. Погас яркий верхний свет, ему на смену блеснул луч из-под зеленого абажура, уютной полоской лег на сукно. Конструктор глядел на Алексея и думал. Уже многих посылал он в космос. Одни из них оставались такими же, какими он их знал до полета: сдержанными, волевыми, скромными. У других пробуждалась склонность к рисовке, стремление, рассказывая о своем пребывании в космосе, осложнять трудности полета. Третьи, к счастью, совсем немногие, начинали важничать и тучнеть.