Некоторое время Миц молчала, потупившись.
– Возвращайся быстрее домой, Камио, – произнесла она наконец. – Не стой на снегу. День сегодня морозный.
– Я не заметил, – сказал Камио. – Должно быть, ты права.
Он повернулся, чтобы уйти, когда Миц окликнула его:
– Отец!
Камио вздрогнул. Лисы обычно обращаются к родителям по имени, и Миц звала его так с тех пор, как была совсем крошкой.
– Да?
– Знай, ты не одинок. Я разделяю твою печаль. Мне будет не хватать О-ха. Но она ушла туда, где ей хорошо.
– Надеюсь, – откликнулся Камио. – Я все время твержу себе об этом.
Он поспешил расстаться с дочерью. Она слишком походила на мать, и ему больно было смотреть на нее. Чем же он будет теперь заполнять бесконечные пустые дни, – думал он, двигаясь вдоль насыпи по направлению к дому. Он поднял взор к белому зимнему небу, но не нашел ответа среди растрепанных облаков.
Добравшись до норы – их с О-ха норы, – он с удивлением увидел, какая она большая и пустая. Когда О-ха была жива, стоило одному шевельнуться, и он касался другого. Теперь каждый звук эхом разносился в гулкой тишине. Ему необходимо оставить эту нору и подыскать себе новую, – решил Камио. Поменьше, чтобы хватало места лишь для него одного и для воспоминаний.
Миц сказала, что разделяет его печаль. И все же она ошибалась. Его печаль не мог разделить никто. Конечно, Миц горевала о матери, однако и без О-ха жизнь будет идти для нее своим чередом.
Но для Камио со смертью О-ха время остановилось.