– Какая гадость, – бурчал он, с отвращением морща нос и с жадностью глотая кусок за куском. – Соленая дрянь. Хоть бы кусочек приличного мяса.
– Посмотри только на этого наглеца, – обернулся к подруге Камио. – Жрет, так что за ушами трещит, да еще и хает. Слушай, ты, давай-ка сам иди добудь себе приличного мяса. Мы не собираемся тебя угощать!
– Эй, не забывайся! – прорычал Хваткий. – Говори со мной повежливее! Иначе я шкуру с тебя спущу, рыжая бестия!
– Воздержись от подобных любезностей, – огрызнулась О-ха.
– Тебе что, не нравится, когда тебя зовут «рыжая бестия»? А как тебя назвать иначе?
В ответ Камио подскочил к псу и укусил его за нос.
– Без грубостей! А то смотри, спину переломаю! – грозно взревел Хваткий, хотя на глазах у него выступили слезы. – На первый раз, так и быть, прощается. Но посмеешь сделать это еще – пеняй на себя.
У Хваткого не хватило сил даже как следует облизать укушенный нос. Лисы поняли, что пес на последнем издыхании и, вполне возможно, не дотянет до вечера. Как бы ни хорохорился Хваткий, взгляд потухших глаз выдавал его. Камио налетел на пса, не разобравшись, что тот слаб, как котенок, оставшийся без материнского молока. Казалось бы, лис должен был устыдиться, увидев, что связался с полуживым соперником. Но Камио не мог сочувствовать своему заклятому врагу, который всю жизнь преследовал его соплеменников и, опьяненный кровью, рвал их на куски.
– Оставь его, Камио, – сказала О-ха. – Он ничего нам не сделает. Пора на охоту, а то скоро прилив. Идем.
Пока они охотились, пошел сильный дождь, и лисы с радостью предвкушали, что, вернувшись на катер, напьются пресной воды, которая скапливалась на днище. В тот день они нашли трех убитых гусей, – возможно, люди выпустили в птиц пули, предназначенные лисам, собакам и барсукам. Неизбывный Страх еще не улегся, и им надо оставаться в болотах, поняли О-ха и Камио. Одного гуся они припрятали в зарослях тростника, а двух других унесли с собой. Каждый вцепился зубами в шею птицы и потащил так, что тяжелое тело гуся волочилось по земле. Лисы никогда не перекидывают добычу за спину, хотя некоторые люди полагают, что они переносят увесистых птиц именно так, наиболее удобным способом.
Вернувшись домой, они обнаружили, что Хваткий жив и вылакал всю дождевую воду, впрочем, глаза его потускнели еще больше. Пес был истощен до крайности, ребра его натягивали облезлую шкуру, словно железные обручи. Пока лисы ели, он не сводил с гусей жадного взгляда. Наконец О-ха и Камио до отказа набили животы и отошли от добычи. Тогда пес, урча, набросился на остатки гусей. «Ишь разлакомился, надо бы его отогнать», – лениво подумала О-ха. Но лисица было сыта и потому не жалела мяса. Она улеглась, опустив голову на пушистый бок Камио. Лис тоже не стал мешать Хваткому, и пес наелся до отвала. Глаза его немедленно загорелись живым блеском. Он устроился на обшарпанном сиденье в кабине и заснул. Меж тем наступил прилив, катер захлестнула солоноватая вода, и в маленьких водоворотах закружились гусиные перья и кости.
Теперь, когда О-ха приходилось делить кров с собакой, да еще и охотничьей, в душе ее постоянно царило смятение. Стоило ей, проснувшись, ощутить запах пса, ее тут же охватывала паника, с которой не могли совладать никакие доводы разума. Этот запах не просто был ей противен – он оскорблял ее чувства, особенно когда смешивался с запахом Камио, ее мужа. Если Хваткий принимался шумно чесаться и скрестись, это так раздражало ее, что она еле сдерживалась, чтобы не наброситься на пса. Ему было достаточно рыгнуть, чтобы О-ха вышла из себя.
Но порой, когда Завывай, проникая сквозь щелистые бока катера, относил собачий запах прочь от лисицы, она смотрела на своего постылого соседа более снисходительно. Конечно, за свою жизнь он погубил несчетное множество лис, но сейчас дух его сломлен, одряхлевшее тело отказывается служить, и лишь упрямство мешает Хваткому признать, что как охотник он кончился. Иногда пес бормотал что-то о минувших днях, когда он стяжал себе почет и славу, выслеживая и убивая лис. О-ха, к собственному великому недоумению, обнаружила, что эти рассказы не вызывают у нее возмущения. Напротив, в душе ее шевелилась порой жалость к Хваткому. Всю жизнь пес не принадлежал себе – им повелевал могущественный некто, который в конце концов предал своего верного раба. Хваткий всецело доверился тому, кто был этого не достоин, он служил хозяину верой и правдой, но, когда силы оставили пса, его выбросили как ненужный хлам. Вся его жизнь была пропитана ложью, в которую он пытался поверить сам и убедить своих слушателей.