– Хозяин души во мне не чаял, ценил меня куда больше других своих собак, меня холили и лелеяли, надышаться на меня не могли. Уж конечно, мне всегда доставались отборные куски. Спору нет, я по праву заслужил это – я действительно был лучшим из лучших. Ни одна собака не могла со мной сравниться. В тот день, когда я отправился служить на ферме, хозяин рыдал от горя. Но он не смел меня удерживать, потому что понимал – я гордый пес. Теперь, когда я уже немолод, мне не пристало плестись в хвосте своры гончих. Конечно, охранять ферму не так увлекательно, как убивать лис. Но и это важное дело, очень важное. Люди знали: когда я рядом, они в полной безопасности. И уж как они меня обожали, как восхищались…
Если бы Хваткий, не сбиваясь, твердил одно и то же, лисы, наверное, поверили бы его россказням. Но порой пса прорывало, и, задыхаясь от обиды, он последними словами поносил бывшего хозяина, с отвращением отзывался о ферме и ее обитателях. Как-то он посягнул даже на собственную персону и принялся клясть свою нынешнюю нерасторопность, из-за которой он утратил блистательное положение в собачьем обществе.
О-ха понимала, что пустое бахвальство пса должно внушать ей лишь презрение, но иногда слушала Хваткого с сочувствием и грустью, хотя сама злилась на себя за это. С тех пор как пес появился здесь, лисица утратила покой – в груди ее беспрестанно бушевали самые противоречивые чувства.
Однажды в сумерках, когда все трое устраивались на ночлег в кабине, Камио спросил у пса:
– А как тебя занесло в такую даль? Заблудился, что ли?
В ответ они впервые услышали от Хваткого что-то похожее на правду.
– Ты что, рыжая бестия, спятил? Такая собака, как я, не может заблудиться! – возмутился Хваткий, но в голосе его не чувствовалось настоящей злобы. – Я здешние окрестности знаю как собственные лапы. Найду дорогу домой с закрытыми глазами, даже в тумане, густом как гороховый суп. Ясно, я не потерялся, а убежал сам.
– Убежал? – удивилась О-ха. – С чего это вдруг?
– Надоело сидеть на цепи. Помнишь мою цепь, лисица? Ты ведь приходила на ферму как-то ночью, я запомнил твой запах. Проклятая цепь! Я благородный охотник, а не дворовый ублюдок. Привык бегать на свободе, привык, чтобы вольный ветер ерошил мою шерсть, а запахи земли наполняли мои ноздри. А там, на ферме, я едва не свихнулся. День за днем болтаешься на цепи, сделал семь шагов – и назад. Вам, лисам, диким тварям, этого, конечно, не понять.
– Отчего же. – С Камио мигом соскочил сон. – Я и сам испытал нечто подобное. Семь шагов, знакомы мне эти семь шагов. Да, пес, выходит, мы с тобой товарищи по несчастью. Оба перенесли кошмар заточения и, воспылав стремлением к свободе…
Камио порой впадал в высокопарность, и О-ха, зная эту его особенность, поспешила перебить мужа.
– Так что же с тобой случилось? – спросила она у Хваткого.
– Как-то ночью мне удалось освободиться, выскользнуть из ошейника. Я помчался в поля и охотился, охотился, охотился – бросался в погоню за всем, что движется. За лисами тоже. Жаль только, ни одной не поймал. Но все равно я чувствовал себя прежним Хватким, главарем своры гончих. Но утром я вернулся домой. Я не собирался становиться бродягой. Я честная собака и помню о долге. Помню, что мое место – рядом с людьми. Если бы я не вернулся, то предал бы их. А хозяева есть хозяева. Их надо чтить. Я хотел лишь немного глотнуть свободы, но они…
– Что?
– Они поджидали меня с ружьями наготове. Хотели пристрелить. Меня, Хваткого, знаменитого охотника, грозу лис. Пристрелить, как ничтожную дикую тварь.
– Понятно, – заметил Камио. – Они решили, что ты подцепил Белое Безумие. Так ведь?
– Белое Безумие? И где ты только таких слов набрался. Нет, они попросту решили, что я взбесился. А раз так, меня лучше прикончить. И это после всего, что я для них делал. Охранял их дома. Играл с их детьми. Убивал для них лис.
– Кому нужен бешеный пес, – вставил Камио. – Старина Хваткий вышел у людей из доверия. Безрассудно позволять собаке, в которую вселился дьявол, играть с человеческими детенышами.
– Так или иначе, от людей исходил запах страха. Но, увидев меня, они ласково залаяли на своем языке, который я прекрасно понимаю. «Иди сюда, Хваткий, – звали они. – Нагулялся, мальчик? Сюда, песик, сюда. Посмотри, какая славная косточка». При этом лица их были напряжены, а глаза полны ужаса. Меня ружьями не испугаешь, я на них нагляделся вдоволь. И люди держали их небрежно, словно захватили случайно. Но я знал: стоит мне приблизиться, несколько пуль продырявят мою шкуру. Тогда я притворился, что ошалел от радости – ну, знаете, как мы, собаки, умеем это делать, – высунул язык, замахал хвостом и все такое. Но чем ближе я подходил, тем яснее видел ужас в их глазах. Наконец один из них не выдержал и вскинул ружье. Тогда я повернулся и бросился наутек. К счастью, я не успел подойти к ним на расстояние выстрела. Пули вздымали землю у меня за спиной, раскаты выстрелов отдавались у меня в ушах. Сколько раз они стреляли мне вслед, не знаю. Я не стал ждать, пока меня прикончат, и скрылся в полях. С тех пор брожу, одинокий и бесприютный, и лишь только издали замечу людей, спешу от них скрыться.