Лисица с интересом наблюдала, как гуси готовятся к перелету в далекую северную страну, где проводят лето и выводят птенцов. Через несколько дней им предстояло отправиться в нелегкий путь. И вот они вперевалку прохаживались туда-сюда, перекликались, набираясь решимости перед долгим странствием, которое некоторым из них будет стоить жизни. «Зачем только они обрекают себя на подобные испытания?» – вновь недоумевала лисица. И вновь не находила поведению гусей разумных объяснений. Как видно, их гнал прочь неугомонный птичий дух. Спору нет, ее, О-ха, тоже порой охватывает неодолимое желание подняться в воздух и полететь навстречу закату. Но, увы, у нее нет двух необходимых вещей – смелости и крыльев, однако лапы-то у нее есть, и ничто не мешает ей стать лисицей-шалопуткой. Да, но… но тогда ей придется бросить родные места ради неведомых. Конечно, любопытно было бы повидать мир, но гусей манит в небо не любопытство, а что-то непонятное ей.
С наступлением весны О-ха поняла, что пришла пора оставить болота и вернуться в город. Скоро здесь будет полно охотников и рыбаков.
– Нам надо отсюда уходить, – сказала она Камио.
– Да, конечно, – ответил он и выжидательно взглянул на нее, но она отвернулась.
Она вдруг вспомнила об А-хо – о его страсти, о его безудержной нежности, о том, что он отдал жизнь ради ее спасения. Ей стало горько, что не А-хо отец ее будущих детенышей. Это было несправедливо – вообще-то лисы редко размышляют о справедливости, – но, когда О-ха думала о том, что ее погибший муж лишен даже права на бессмертие в потомстве, она не могла подобрать другого слова. Он умер, спасая детенышей, которых ему не суждено было увидеть. Вскоре все они отправились вслед за отцом, и род А-хо на земле оборвался.
После смерти А-хо лисица пыталась сочинить о нем песню, чтобы распевать ее на ветру. Долгое время все ее усилия оставались тщетными. Но здесь, на болотах, у нее сложились наконец рифмованные строчки. Сочинительство потребовало от О-ха невероятного душевного напряжения, и после каждой ночи, отданной поэтическому творчеству, она чувствовала себя совершенно измученной.
Наконец ее произведение было завершено. И вот однажды вечером, когда Камио отправился на охоту, а пес, который яростно цеплялся за жизнь и окреп на лисьих объедках, крепко спал, О-ха запела:
Она негромко завывала, устремив взгляд на луну, полная надежды, что погибший муж услышит ее из своего Дальнего Леса и обрадуется, узнав, что память о нем жива. О-ха знала: ветры, которые дуют на земле, залетают в Дальний Лес, и надеялась, что они принесут А-хо ее песню.
Хваткий пошевелился, и лисица догадалась, что он не спит. «Надо было выбрать более уединенное место», – с досадой подумала она. Эта песня не предназначалась для ушей того, кто способствовал гибели А-хо. Но пес, открыв глаза, заговорил о другом, словно и не слыхал ее пения.
– Вы скоро уйдете отсюда, – пробурчал он.
– Да.
– Теперь все мы можем вернуться в город без опаски. Люди наверняка выяснили, что никакого бешенства нет и не было. Что лис, о котором вы мне рассказывали, А-конкон или как его там, умер вовсе не от Белого Безумия.
– Надеюсь, что в городе все спокойно.
– Я тут набрался сил, – продолжал Хваткий. – Думаю, самое время мне вернуться на ферму. Меня ведь ждет работа.
– Конечно, возвращайся. Ты опять сможешь убивать лис, которые сунутся на ферму за цыплятами.
– Это мой долг – охранять ферму. Цыплята тоже хотят жить.
О-ха поняла, что пес ее предупреждает, и не стала ему перечить.
– Кто ж не хочет.
– Прошу тебя, никогда не показывайся на ферме, – выпалил Хваткий. – Если вы придете воровать цыплят, ты или твой муж, я не смогу выполнить свой долг.
Впервые лисица услышала от пса нечто похожее на благодарность. Он пообещал, что не набросится на нее при встрече, что, если тропа его пересечется с ее тропой или тропой Камио, он позволит лисам идти своим путем. О-ха была потрясена до глубины души, хотя и не подала виду. Слыханное ли дело: охотничья собака заключила с лисами перемирие!