Остановились шаги. Голос появился:
— Хорошо, что не побежала. Молодец. Тебе назад нельзя. Теперь только вперед, дочка. Только вперед.
— Куда? — голоса нет, одним ртом спрашиваю.
— К ягам, дочка. Куда ж еще, с таким даром-то.
Опа, опа, стоп. Хочу заорать, заматериться, а...
— Нет... Нет... Ну нет...
Вместо голоса какой-то писк шепотливый, как мышь раздавленная.
— Пойдешь, пойдешь. А то как же. А то ж прятаться будешь, а псы эти тебя и сожрут однажды. Что делать тогда будешь?
Я отвечать не пыталась. И не надо было. Только глаза бы приоткрыть. Хоть на щелочку.
Ну, приоткрыла.
А у бабки глаза светятся! Очки она сняла, смотрит прямо на меня. И глазища, что твои лазерные указки. Ну, точно яга.
— Яга... — говорю.
— Она самая, дочка. Она самая. И ты ягой будешь. Ты ведь ваба.
— Я не баба...
— Ваба. Приманка. Голос их знаешь. На языке ихнем говоришь. Как я. Как старые яги. Мы поможем. Узнаешь, как собаке хлеб дать, чтобы она за тобой пошла. И как не надорваться, когда с волком говоришь.
— Я...
— Ну вставай, вставай. Уже полегчало, небось. Не разлеживайся.
— А куда?.. — Я, конечно, встала. Вот честно? Там мужик этот лежал... то есть, не мужик, а не пойми кто с зубами. Я видела, как кровища лилась. Как волк дом ломал. Как у бабки глаза светились.
И все равно я с ней пойду.
Потому что не хочу я домой, к мачехе. Она баба злая, хотя зря не обидит, но это жизнь у нас такая. Станешь злой, обвислой, и весь мир будешь ненавидеть, потому что ты ведь такого не заслуживаешь. Не хочу стать такой же.
Жизнь такая.
А я хочу не такую.
Поэтому конечно я встала. И пошла за ягой вглубь Зверинца.
Ну а как еще нам называть этот город?
Глава 2. Красногон
Моего отца прозвали Гороховым царем. Звучит смешно, только если забудешь, что в Зверинце (тогда он еще так не назывался) двадцать заводов и фабрик и всего пять огородов. Из них четыре — папашины.
Он, конечно, не только горох выращивал. И овощи, и фрукты. Помню, как купил клочок земли, страшно им гордился. Мог полдня провести в сети, выискивая расписания посадок, лайфхаки по выращиванию рассады, всякую хрень для огородников, а вторую — в этом самом огороде. Говорят, есть до хрена интернет-сидельцев, а вот тех, кто эти знания ИРЛ применяет — нет вообще. Есть. Папа вот был. Не был он каким-то особо великим огородником и садоводом, но честно старался. И урожай был неплохой.
Соседи сперва ржали, а потом притихли, когда он репу по осени собрал — каждая с мою голову размером. Мне тогда лет пять было.
Радостная дымка детства, которая стирала любые условности, делала мир простым и понятным, а радости и проблемы — абсолютными, рассеялась годам к десяти. И я увидел отца совсем другим человеком. Гороховым царем — смешная кличка, как веселая маска жестокого клоуна.
Ну да, отец любил веселиться. Только это была другая веселость. Не беспомощные шутки огородника любителя, а беспощадный стёб большого босса. Царя. Он покупал и продавал землю, покупал и продавал работяг. А еще нанимал тех, кто вразумлял этих работяг, а заодно и конкурентов, если те вдруг в чем-то не были с отцом согласны.
И еще. Ему это нравилось. Власть, свобода от нужды и даже наркоманская зависимость от собственного авторитета. Настолько, что свой банковский айдишник Овощной царь открыто носил на груди, как заколку от галстука. Поди, мол, отними. Некоторые, особенно молодые и борзые, пробовали — в Зверинце и тогда шел свой естественный отбор.
Но нас он любил. Если обидит кто меня или братьев — жди беды. Правда, и спуску не давал никогда. Даже если бы Зверинец не был Зверинцем, отец все равно был альфой. Поэтому мы не имели права ронять папашин авторитет. То есть, никак и ни в чем. Должны были быть лучшими. И если кто-то из нас не справлялся, нас не пороли, не наказывали. А просто отправляли учиться.
Иногда во время учебы хотелось, чтобы папаша был не таким жестоким и просто нас пристрелил. Вот к наставникам он был добрее. Они знали, что если после их уроков мы облажаемся, их он направит не на переподготовку, а на удобрения.
Ну, к тому времени он... вернее, для него уже не только овощи выращивали, конечно. Плантации приносили огромные деньги, но некоторые грибы и корни, например, ценились и того дороже. Полиция к нему не совалась — они вообще к тому времени не очень-то интересовались своими обязанностями. Может, знали что-то — и года не прошло, как на улицах появились первые лупы. Тогда еще без железок снаружи, просто здоровые и нереально злобные волчары.
А еще через год-полтора город назвали Зверинцем.
Потому что лупов стало очень много. Дома рушились целыми кварталами, волки становились все больше и страшнее. Некоторые и на волков особо не были похожи, но вели себя так же. Все винили «Семя». И только отец, который с самыми разными генетиками был на короткой ноге, каждый раз, когда разговор заходил о лупах, дергал уголком рта и говорил неизменно спокойно и по-доброму: «Когда на улицах несут херню, ее нужно не слушать, а слышать. Иначе любой мудак тобой командовать начнет».