Отец, кстати, со своими царскими деньжищами мог бы выбраться. Но не хочет. Не царское, говорит, дело — подданных бросать. Ему здесь свободно. Да, такой свободы, как в Зверинце, нигде нет. Делай, что хочешь.
Главное, не забывай, что и все вокруг тебя делают, что хотят.
Какие-то неясные каракули. Ну, это для граффити, как раз, нормально. Чё пишут — непонятно, но выпендриваются красиво.
Птица черная, крылья раскинула, вся в огне. Летит. Тоже на свободу, наверное. Но красиво, прям не граффити, а картина уже.
Мультяшный волк держит в лапах мужика в шляпе. Из мужика сыплются зеленые прямоугольнички. Во, уже интересно. В смысле, смотреть интересно. А так очередной бунт богатых малолеток против богатых мам и пап.
Шорох какой-то.
Не, не шорох.
Шаги!
— Что, — говорю, — за красками прибежал?
Стоит, смотрит исподлобья.
— Да забирай, чё вылупился. Мне вообще насрать.
— Ясен хер, — отвечает, — ты ж царский сын, тебе на всё насрать.
— Охренеть ты дерзкий. Чё, и за базар ответить готов?
Побледнел слегка, хотя и темнокожий, вроде.
— С рамсами осторожнее, — говорю, а сам не злюсь совсем. Не до него, но объяснить надо. — За них отвечать приходится, тут тебе папины деньги не помогут. Художник, типа? Ну вот и смотри, чтоб художник в тебе не погиб. Чё тут твоё-то хоть? Да хули ты язык-то проглотил, забирай, говорю, рюкзак свой.
Он как-то боком подкрадывается к рюкзаку, медлит секунду, потом хватает и навостряется бежать, но понимает, что никто его не убивает. Встает дерганно, идет прочь.
— Не, ну я серьёзно, — кричу, и он вздрагивает, — что тут твоё-то? Волчара небось?
— Феникс, — бормочет, но я слышу и резко выпадаю в осадок.
— Чё сказал? Ну-ка, погоди. Поди сюда!
Ох, тут он припустил. Не, ну я бы, конечно, его догнал, только Барс вдруг уши навострил и рванулся. Совсем в другую сторону. Туда, где этот сраный Феникс и был нарисован, только в подворотню. А я так на пацана попёр, что поводок из рук и выпустил.
— Сука! — кричу, а думать надо очень быстро.
Выбрал Барса.
Когда выбирать надо быстро, ты не обосновываешь, а решаешь. Мысли без слов работают быстрее, вот они там решили без меня, что надо за псом бежать.
Я только в переулок свернул, а от Барса один хвост уже виден — и хорошо, что хоть хвост, ещё б миг, и вообще скрылся бы он в какой-то двери.
Ох, как там взревело.
Я чуть по тормозам не дал, но мысли опять меня опередили и бежать дальше заставили. Заглянул аккуратно в дом — а там... Трындец там.
Стоит мой Барс посреди комнаты, а перед ним — здоровенный, с меня ростом, волчара. Облезлый, бешеный, зубов полон рот, и все острые. Барс в холке мне до бока достает, а этот... стоп.
Этот растёт!
Волк не просто был облезлым. Он облезал на глазах. Шерсть клочками выпадала, а из-под неё лезли какие-то... шишки. Растягивались, вливались в волчьи очертания.
И он рос.
Барс назад не попёр. Только залаял ещё злее. А вот мои мысли дали петуха. Полная пустота в башке. То ли на помощь ломиться, то ли звать Барса бежать, то ли...
Луп ещё раз заорал и бросился.
Росту в нём уже было больше, чем во мне. Шерсти — меньше.
Но Барс не отступил.
Его хватило секунды на полторы. И он даже грызанул тварюгу за лапу.
Волку, конечно, насрать было на этот укус уже.
То, что он оставил от Барса, было похоже на мочалку. Старую. И мокрую.
А я всё ждал, когда мысли сами собой решат, что делать. И не дождался. Поэтому шли бы вы на хер, мысли.
Я побежал к Барсу. Кровища тут же перепачкала руки, толстовку, штаны. Там, собственно, кроме крови мало что было. Но это мало что я держал в руках и выл.
Потому что это же был Барс.
Это же Барс.
Был.
Был он щенком, и я был щенком, когда просил псаря научить меня их дрессировать.
И был он другом, а я был его другом.
А теперь он был старой, окровавленной мочалкой.
И я разом забыл, чему меня учили.
И приоритеты, наверное, расставил неправильно. Потому что попёр драться на здоровенную тварь, которая только что убила, не вздрогнув, моего пса.
Друга.
И жить мне оставалось куда меньше тех полутора секунд, которые продержался Барс.
Но почему-то луп не нападал. Даже не пытался.
Он подслеповато щурился, и его горевшие жёлтым глаза бегали по мне, как луч сканера.
Я сделал шаг. Другой.
Он сел.
Я наступал, не выпуская из рук месива, оставшегося от моего лучшего друга.
Он попятился.
И заскулил!
Мы точно знали, что лупы — не волки в прямо смысле слова. Полумашины, а та их часть, что еще относится к животному, изменена генетически настолько, что бессмысленно даже называть её волком. Впрочем, всё равно все звали лупов волками, форму-то они сохраняли.