Но он не должен был скулить. Это уж точно.
Гигантская туша лежала в углу, и только что не закрывала голову лапами.
Мысли были всё ещё где-то далеко.
Поэтому я подошёл к лупу и пнул его в морду.
Лучше бы пнул стену, было бы мягче.
Волку хоть бы хны. А я, если бы пинал по-простому, переломал бы пальцы. Я пинал по-взрослому: всей подошвой. Поэтому нога просто отнялась до самого бедра. Ненадолго, конечно, но взвыл я знатно.
Луп не реагировал. Только смотрел на меня. И желтые огни в глазах гасли, превращая их в обычные глаза. Волчьи. Собачьи.
А блестящие трубки и шарниры прямо вот так, запросто, затягивало новым мясом и шерстью.
— Сука. Сука сраная, — пыхтел я, пытаясь встать и каждое мгновение ожидая, что сейчас и меня вот так... в мочалку.
Но луп не реагировал. Только голову опустил на лапы.
И смотрел на меня, пока я тянулся за «Ударом».
Ну, то есть, это был, в общем-то, кастет, но с небольшой батареей. Так что дурацкое название как бы намекало. К силе удара добавлялся мощый разряд.
Стены кастет точно пробивал, я пробовал.
Только луп не реагировал. И смотрел.
Даже когда я подошёл, хромая, рывками. Даже когда занёс руку. Даже когда она понеслась к его скуле.
Смотрел.
И я отдёрнул руку, едва не вывихнув, заодно, и локоть.
Потому что жёлтый свет почти погас, и в глазищах зверя появилось выражение. Не волчье.
Собачье.
Покорность.
— Встань, — прохрипел я.
И волк встал. Наклонил огромную, с половину меня размером, башку. И вновь посмотрел на меня с тем же выражением собачьей преданности в глазах.
А я не мог ничего сказать.
Мысли так резко вернулись, что отключили, на хрен, все слова. Слишком уж это было много.
Луп, который не хотел меня убивать.
И дверь, которую я увидел за его спиной, меж высоченных лап. Дверь на противоположной стене.
На которой разметала крылья черная птица, охваченная языками пламени.
Глава 3. Переярок
Я — другой. Мой мир — цифры. Они не врут. Они были с детства — почти с рождения.
Но я помню, что так было не всегда. До того, как мир стал удивительным визуальным смешением оптимизированных форм, аналитических алгоритмов, цветовых индикаторов и логических цепочек, было и другое. Небо за окном, цветы в горшке, птицы на подоконнике, картинки на стенах, папа и мама.
Отец и мать говорили цифрами. Обсуждали, сообщали, запрашивали цифры. Смеялись с цифрами и боялись цифр.
Мне было четыре года, когда зрение отказало. И даже тогда они говорили цифрами. Цена, версия, прошивка, срок жизни, количество умерший нейронов. Картинки на стенах. Картинки на экране у доктора. И снова цифры, цифры, цифры. Все говорили цифрами.
А я начал ими думать.
Когда мне вживили «SeedEye 4.2», мир перезагрузился. И с тех пор только цифры были прежними.
...Человеческие слова я знал. Если твое мышление начинается с цифр и чисел, то буквы и слова, их бледное подобие, ты складываешь, как картинку из четырёх кубиков. В десять лет. Ты овнишь слова. Они — как кубики для малыша, когда тебе двадцать. Ты препарируешь и анализируешь их. Режешь и переставляешь. Босс цифр, вивисектор слов.
Потому что слова — шелуха. А внутри простая и примитивная суть. Делай с ней всё, что хочешь.
Когда говоришь, скажем, с Чао, есть только один варик — поймать её вайб, и тогда никаких факапов. А вот деду Максу подавай интеллектуальный разговор, соответственно, речевые обороты приходится насыщать и усложнять.
— Пип. — Говорит ноут, и я гляжу, как экран перечеркивает ничего не значащее изображение огненной птицы. Наверное, для всех она выглядит иначе. А у меня — пляшет, кривится, показывает все возможные комбинации форм. А иногда даже летает.
В последнее время прямо-таки стаями. Куда ни глянь — везде она. Все вдруг как давай кипятком ссать от восторга — типа, новая сила в городе, она нас поднимет с колен и выведет из Зверинца с гордо поднятыми головами. Только я как-то с детства привык, что пока всё не поймёшь — не радуйся. И не предвкушай. Тогда потом душу выворачивать не будет. У меня прямо одиннадцатая заповедь была собственная: «Не предвкушай».
С тех пор, как я начал видеть, но не так, как все.
Вот кажется — тьфу, подумаешь, проблема? Видишь по-другому, но ведь видишь же? На людей и стены не натыкаешься, а что люди иногда не той формы и луп вдруг плюшевым покажется — так это ж фигня, жить не мешает.
Хрена с два. В Зверинце можно быть не как все, только если ты сильнее этих всех. А если нет, то лучше не высовывайся. Потому что Зверинец он, по-совести говоря, не из-за одних только волков так называется.
Чао мне всё равно завидует. «Дурак ты, — говорит, — да будь у меня "Сидай", я бы уже горы свернула и "Семя" взломала». А я отвечаю: «Сама ты дура, и лицо у тебя перекошенное». Не вслух, ясное дело. Вслух я только хмыкаю. Хороший звук, универсальный.