За столом восседала директрисса, Нина Константиновна, строгая, сухая женщина, из-за увечья прозванная Костяная Нога. Одна нога у нее была короче другой, как все говорили, из-за «полимилита», поэтому она носила огромный, коричневый ортопедический ботинок. Завуч, усатый Павел Кузьмич Громов, преподаватель гражданской обороны и НВП (по кличке Калаш), в защитной гимнастерке и брюках хаки, облокотился на подоконник и время от времени зорко поглядывал вниз, на школьный двор. Справа от стола Нины Константиновны сидела, сложив руки на груди, Клара Петровна.
— Товарищ родительница, а ведь ситуация серьезная. У нас однажды из-за левши ЧП произошло, — сказала она, как рентгеновским лучом пронзая насквозь Татьяну, словно виновата в том ЧП была она. — Причем случилось это на мероприятии в честь дня рождения Владимира Ильича Ленина, в присутствии комиссии облоно, понимаете?! — Клара Петровна трагически понизила голос, словно объявляла о начале войны. — В присутствии комиссии Селиванов из пятого «б» со сцены отдал пионерский салют… левой рукой. Весь строй салютует правой, а он, всем наперекор, упорно — левой, левой и левой! Ломает весь строй, все единство! А в зале — завоблоно… Противопоставление себя коллективу. Чей педагогический просчет? Наш. Представляете?
Повисла тяжелая пауза: воспоминание об этом было мучительным для педсостава.
— Да, Клара Петровна, и ведь сколько мы репетировали, вспомните, сколько ему говорили! — подхватила Нина Константиновна. — Комиссия внесла это в отчет, и мне пришлось краснеть на заседании. А это честь школы. Так и стоит перед глазами: Селиванов со своей левой рукой. И на сигналы не реагирует.
— Нам такие инцинденты не нужны. Мы коллективистов воспитываем, — подытожила Клара Петровна.
Голос Нины Константиновны звучал проникновенно и скорбно:
— Меры, товарищ родительница, надо принимать уже сейчас. Вам любой врач скажет, у левшей полушария мозга развиваются иначе. Вы же не хотите, чтобы ваша дочь стала совсем дефективной?
Татьяна похолодела.
— Девчонкам-то еще ничего, а вот для армии левша — беда, — хрипло изрек от окна Павел Кузьмич, за спиной и над головой которого плыли облака, похожие на паруса Гулливерова корабля.
Все посмотрели на него с немым вопросом.
— Затвор-то в автомате где? — пояснил он, демонстрируя обеими руками воображаемый автомат. — Справа. А если призывник левша, гильзы куда при стрельбе летят? В лицо бойцу, вот куда. К строевой негоден. Кому он такой нужен?
Лушке тогда стало страшно. Вдруг война, и придется идти в партизаны, как Зоя Космодемьянская, а бесполезная дефективная Лушка даже стрелять не сможет! В классе висела картина: девушка с автоматом зимой скрывается от гитлеровцев за избами. Лушка заплакала. У матери голос дрожал, она заикалась.
— Она переучится, товарищи учителя… Клар Петровна. Обязательно переучится. И отец возьмется, и я… Умрем, а переучим. Слышь, Луш?
Клара Петровна смотрела одновременно брезгливо и печально.
— Что скажешь, Речная?
— Пере… учусь, я переучусь! — всхлипывая всем своим тощеньким форменным платьем и борясь с предательски вытекающей соплей, заверила Лушка.
— Бедная ты моя, — сказала мать и, когда они были за воротами школы и видеть их из окон уже не могли, быстро наклонившись, поцеловала Лушку в голову, чего почти никогда не делала.
А дома, на кухне, стала учить дочь самому главному: чистить картошку правой рукой. Уже десятая, наверное, идеально голенькая картошка — как же молниеносно чистила их мамка! — бултыхалась в кастрюлю с холодной водой, а Лушка все мучилась с одной.
— Ты не спеши, мышонок. Медленнее, вот так, видишь? Смотри, не порежься.
Наконец, Лушка не вынесла своей неумелости, слезы застлали ей глаза, нож сорвался, и она все-таки порезала руку ножом с налипшим на него черноземом. Мать испугалась, вскрикнула, замельтешила. Ее вдруг ни с того ни с сего охватила паника, что Лушка может от этого умереть. Как будто в Советском Союзе дети когда-нибудь умирают! Потом они ехали на трамвае в поликлинику, делать прививку от столбняка, и в кабинете, пахнущем лекарствами, Лушку кололи здоровенной иглой, насаженной на тяжелый стеклянный шприц, очень больно.
После прививки Лушка всю ночь не спала и думала о Зое Космодемьянской, которая никогда не приняла бы ее в партизанский отряд. Она ведь не только из автомата не сможет, картошку-то чистить и то по-человечески не сумеет, а две эти вещи — самое главное в партизанском отряде.