И наконец, самое страшное, от чего мать вздрогнула и уставилась на Лушку уже каким-то невидящим взглядом:
— Возможно, совету дружины следует пересмотреть членство Речной в пионерской организации…
— В ленинской пионерской организации!
И вот тогда губы у матери совершенно слились с сероватой бледностью лица, и она впала в ступор, от которого Лушка уже сейчас, на улице, пыталась ее пробудить, но никак не могла.
В молчании они с матерью вышли из школы через железные ворота школы. Лушка плелась, низко опустив голову, и была готова к любым подзатыльникам.
— Мам, ну прости. Я каждый день посуду мыть буду. Честное слово.
Оттого что мать шла рядом, встревоженно дыша, не говоря ни слова, Лушка поняла, что дело плохо.
По улице Ленина под желтыми липами спешили прохожие. На тротуаре стояла длинная очередь за виноградом, который продавали из ящиков. Над виноградом летали осы, люди в очереди от них отмахивались и ругались. Луша думала, что вот никому из людей вокруг нет дела до того, какой печальный сегодня день. Вот, например, стоит в очереди носатенькая беременная девушка, она полностью поглощена книгой, обернутой в газету. Какой-то дядька в плаще-болонья несет на почту фанерный посылочный ящик с расплывшимися фиолетовыми буквами адреса и не знает, как тяжело Лушке. Ковыляет хромая старуха в мальчишеском пальто и заячьей ушанке. Едут два набитых битком автобуса и один совершенно пустой. Стайка алкашей-баклажанов курят у черного входа в продуктовый магазин и хохочут хриплым заразительным смехом. И никому нет дела до Лушкиной беды.
— Ну что ты молчишь? Ну я же сказала, что больше не буду. Ну не молчи.
Мамка шагала как лунатик.
Конечно, срочный вызов в школу из-за Лушкиного поведения был сейчас для матери совершенно лишним в ее и без того расхристанном состоянии.
Еще в августе, вернувшись из пионерского лагеря и открыв дверь своим ключом, Лушка поняла, что все плохо. Мамка спала на незастеленном диване-кровати. Во время рабочего дня. В одежде. В сухой раковине — посуда с присохшей едой. Мусор не выносился неделю, наверное, но водкой в доме не пахло. Мать открыла глаза, увидела Лушку, закрыла их опять, потом опять открыла с недоумением и спросила, что она здесь делает и почему ее отпустили из лагеря раньше времени. Лушка ответила, что сегодня двадцать шестое, лагерь закрылся. Следующий вопрос не оставил у Лушки сомнений в самом худшем:
— Августа?
Лушка давно привыкла в такие времена быть для матери медсестрой. Она представляла себя в полевом госпитале во время войны, хотя медсестрам во время войны было, конечно, намного труднее и опаснее. Лушке-то приходилось всего лишь укладывать мать на диван, убирать рвоту, поить ее, поддерживая голову, обтирать лицо мокрым полотенцем с уксусом, мыть ей волосы над ванной, прикрикивая, как на маленькую. Отец, как всегда, старался как можно меньше бывать дома.
Понять, с кем говорит мать и о чем, из ее сбивчивых, лихорадочных бормотаний можно было немного. Один раз Лушке послышалось, что прозвучало название цветка — «мальва». Тем не менее безымянные, невидимые собеседники матери казались реальными, будто в квартире появились новые, невидимые жильцы. Луша стала побаиваться ходить ночью в туалет и поэтому постаралась их представить и нарисовать, чтобы было не страшно, как тогда, со светящимся морем, но на этот раз не помогало. Как раз наоборот, увидеть их в своей голове и изобразить на бумаге, значило сделать еще более настоящими, а этого ей совсем не хотелось. Потом, через неделю примерно, на работу мамка вернулась и в запой не ушла, но все равно, когда думала, что ее никто не слышит, продолжала разговаривать с «жильцами».
Лушка шла сейчас по улице Ленина рядом с матерью и досадовала на себя. Ну зачем ей пришло в голову делать волосы похожими на Алисины! Но кто же мог подумать, что в школе так взбесятся.
— Мам, ну хочешь, я глазунью зажарю, с луком, как в прошлый раз, помнишь? — безуспешно подлизывалась она, забегая вперед и заглядывая матери в лицо.
Вдруг Татьяна резко остановилась. Лушка вздрогнула, когда горячая, шершавая рука сильно и лихорадочно сжала Лушкино запястье, словно останавливая от последнего шага в бездну.
— Стой! Она здесь. Не поворачивайся! — услышала Луша панический шепот матери. Глаза у нее стали круглыми от ужаса. — Может, она нас и не заметила? Луша, мы сейчас тихо, боком-боком завернем вон за тот угол… Да не оборачивайся ты! И со всех ног! Она трехногая, не успеет!
Лушка ничего не успела понять, но ужас, перекосивший лицо матери, ослушаться не позволил. Испуг передался и ей.