— Можно. Палата восемнадцатая.
Николай ободрился.
— Я ведь пришел, чтобы ее домой забрать.
— Домой не может быть и речи. Впрочем, рад вашему намерению. Часто таких пациентов подолгу не выписываем, потому что выписывать их некуда… А дома и стены, как говорится… Вы на каком этаже живете?
— На третьем…
— Плохо. Высоко.
— Высоко… — растерянно повторил Николай эхом.
— Скажите, почему ваша жена предпочитает спать под кроватью?
Николай задумался.
— Черт его знает!..
Потом заерзал на стуле, хлопнул себя по ляжке:
— Стойте. Это ж детдом она вспомнила, наверное. Нас там лупили, если мы, извиняюсь, писались в постель, или стыдили перед строем. Время такое было. Таньку… Татьяну Владимировну, это самое… частенько. Вот она и спала на полу. С пола-то вытрешь — и все. Матрац сухой. А зимой пол-то ледяной, вот и воспаление легких подхватила. В больницу ее даже возили, но спасли. Она потом долго не в себе была. Память повредилась. Разговаривать перестала.
— Вы оба воспитывались в детдоме?
Он кивнул.
— Похоже, ваша жена субъективно снова ощущает себя в детдоме. Она левша?
— Раньше была. А теперь нет.
— Иногда она ведет себя так, словно левая рука у нее парализована.
Николай едва заметно улыбнулся:
— А, так это у нас в детдоме так левшей переучивали. Прибинтуют левую руку к тулову — и ходи так день-деньской. Всех переучили.
— Известно что-нибудь о ее родителях, родственниках?
— Какие родители? Говорю же: детдом. Нет у нас никого, — ответил Николай раздраженно.
— Мне сказали, она иногда напевает что-то, когда думает, что ее никто не слышит. На иностранном языке напевает, говорят.
Раздражение Николая росло.
— Да какой там иностранный! Врут всё. У нее и с русским-то не ахти. Училась через пень-колоду. Как написать что толковое — так Лушку просит. Просила… В столовке она работает, на овощах. Работала…
— Ну хорошо, хорошо, не беспокойтесь. Дети есть?
Николай долго не отвечал, борясь с комком, подкатившим к кадыку.
— Есть. Дочь у нас. Пропала в сентябре. Ищем.
— Как пропала?
— Как пропадают. Домой не пришла.
— Сколько лет дочери было?
— Двадцать седьмого октября ей двенадцать исполнилось! Я пойду жену повидать, а, доктор? Палата восемнадцатая, говорите?
— Да, два раза направо по коридору. Если спросят, скажите, я разрешил.
Больничные коридоры оказались совершенно пусты, без окон, со множеством дверей и сияли белым линолеумом под мигающими палками «дневного света» вдоль потолка, упрятанными в клетки.
Когда дверь за Николаем захлопнулась, доктор закурил и опять подумал, как тогда, в Севвостлаге, где он отбывал срок врачом больничного барака, что, вопреки Посланию к коринфянам, люди все-таки иногда получают испытания «сверх сил».
Николай сначала не узнал лицо на подушке с синими штампами «Минздрав СССР». Одутловатость и краснота исчезли. Веки с синими прожилками подрагивали. Бледные скулы выпирали с вызовом потолку. Словно все наносное стаяло, и Танька стала похожа на себя, детдомовскую, давнюю. Он подошел ближе, дотронулся до ее руки пальцами, черноватыми от въевшегося металла. «Танька. Пятнышко. Слава богу. Жива!» Он зачем-то поправил седые волосы у нее на лбу. С облегчением почувствовал, что лоб теплый.
В палате, освещенной флюоресцентной лампой под потолком, было еще несколько существ непонятного возраста. Лица серы и измяты, как плацкартные постели. Все они поражали сходством, когда лежали вот так, синхронно подрагивая веками, словно всем им показывали что-то одно, где-то там между жизнью и смертью.
Только одна койка под большим окном с торчащими болтами была пустой и смятой.
В окно уже налили синей тьмы, но вряд ли было позднее четырех.
Николай присел у Татьяны в ногах. Не отрываясь, смотрел. Эх, Танька-Танька…
И вдруг услышал за спиной громкий, веселый голос.
— Инструмент с коническим режущим лезвием твердого сплава. Применяется в промышленности. Пять букв по горизонтали.
Он обернулся и увидел странное существо в мужской пижаме с огрызком карандашика и газеткой в руке. Голова у существа тряслась, отчего казалось, что огромные, навыкате глаза могут случайно выскочить и покатиться по полу. У существа был кривой мясистый нос и ноздри в белесых шрамах.
— …инструмент с коническим режущим лезвием твердого сплава… Что это, вы не знаете? — повторило веселое существо, у которого, несмотря на мужскую пижаму, была объемистая грудь и красивый, молодой женский голос, как у диктора радио, который никак со всем остальным не вязался.