Всего, должно быть, пяток.
— Здорово!
— Но один, раненный в крыло, забрался куда-то. Не знаю, найдем ли его. Погляди, Янчи, возле старого ясеня.
Янчи обошел вокруг большого дерева раз, другой, третий. Заглянул подо все кусты, даже вверх посмотрел, не застрял ли гусь на верхушке ясеня, но так его и не нашел.
Остальных четырех птиц Миклош разложил на траве аккуратно, в ряд, воздавая почести павшей дичи, и потом тоже отправился на поиски.
—Погоди-ка, Янчи. При падении он ударился об эту ветку, здесь где-то должен быть.
И они, шелестя кустами, продолжали искать, пока их не увидел мельник.
—Ну, сколько? — поздоровавшись, спросил он.
—Пяток, — ответил Янчи. — Пятого вот ищем. Заслышав пальбу, мельник из любопытства пошел посмотреть, что происходит, и взял с собой Пирата.
Пес сдержанным вилянием хвоста приветствовал знакомых, затем сел, подняв больную лапу, словно говоря:
— Ночью была ожесточенная схватка. Я чуть не прикончил врага, да он спасся бегством.
— Что случилось с собакой?
— Подралась с выдрой, по укусу видно. Знать, большой зверь, иначе Пират бы с ним справился.
Услышав свое имя, пес усердно завилял хвостом, одобряя последние слова, потом принялся обнюхивать опавшие листья.
— Ах, какой приятный запах, — сопел он. — Можно его обследовать ?
— Ищи, Пират, — сказал Миклош, но пес смотрел на хозяина, точно говоря: «Другие не в праве мной командовать. Я все понимаю, прекрасно понимаю, но слушаюсь только тебя».
— Ну, вперед, — погладил его по голове мельник. — Ищи гуся.
Пират в волнении принюхивался к слабому запаху, который сохранял гусиный след, затем, прихрамывая, двинулся в дальние кусты. После тихого шелеста наступила тишина.
— Молчите, — поднял руку егерь. — Верно, нашел.
— Он здесь! Здесь! — залаяла собака. — Уй-уй-уй, хр-р-р… кр-р-р!
Хотя Пират впервые имел дело с дикими гусями, раненной в крыло птице не удалось спастись. Пес попытался схватить ее за шею. Но гусь не любил, когда с ним так обращаются, и сердито клюнул противника в нос. От негодования забыв про свои раны. Пират с визгом и хрипом подмял под себя северного странника.
— Он здесь, он здесь, — положил он добычу у ног мельника, — хотя и больно клюнул меня в нос.
— Молодец, Пират, ты один сделал то, что мы не сумели вдвоем, — похвалил его Янчи и наклонился, чтобы взять птицу.
— Хар-р-р, хар-р-р-р, — ощерился пес. — Гусь не твой.
— Ты что, Пират, сбесился? Не узнаешь меня? — в испуге отступил рыбак.
— Очень жаль, — тихо, но решительно рычала собака, — но гусь не твой. Я его нашел, принес сюда, и он принадлежит моему хозяину. Только так и не иначе! Ур-р-р…
— Ну, тут уж ничего не поделаешь, — засмеялся Миклош. — Дядюшка Калман, несите домой гуся, думаю, вкусный будет, по виду словно еще молодой. Пират — отличная собака.
— Хр-р-р, хр-р-р! — рычал пес, в то же время помахивая хвостом. — Похвала нам приятна, но гуся не отдадим.
— Помолчи-ка, бессовестный, — топнул ногой мельник.
—По правде говоря, я не могу принять подарка.
—С него надо содрать кожу, дядюшка Калман, а то сало под ней рыбой пахнет. А сдерете, тогда этот дикий гусь будет не хуже домашнего. У нас есть еще четыре. Вы обидите меня, если не примете подарка.
—Спасибо за подарок, заходите ко мне, поговорим за чарочкой.
—Сейчас не можем, заняты, — сказал Миклош. Мельник взял гуся, собака тотчас подошла к хозяину.
Она внимательно следила за рукопожатиями, а когда они пошли домой, она, прихрамывая, бежала позади, не сводя глаз с добычи, покачивающейся в руке мельника.
Рыбак и егерь вышли из леса. Янчи, который нес на плече трофеи, лишь теперь нарушил молчание:
—Знаешь, Миклош, не будь я рыбаком, я с удовольствием стал бы охотником.
Миклош не сразу ответил; его мысли вертелись вокруг мельницы, он думал, правильно ли поступил, отказавшись от приглашения. «Да, правильно, — кивнул он головой. — Хорошенького понемножку, еще надоем им, а это ни к чему».
— Я тоже люблю свое дело, — отозвался он наконец, — хотя сражаться с таким огромным сомом — тоже немалое удовольствие. Он остановился. — Погляди-ка, пока мы охотились, погода переменилась. А мы и не заметили.
— Точно!
Налетевший ветер гнал над рекой обрывки тумана, крутил в лесу на земле опавшие листья и срывал те, что еще держались на ветках. Желтые, красные, коричневые листочки кружились в воздухе, как мертвые осенние бабочки, и когда ветер стих, шелестя легли на мягкое ложе из уже опавшей листвы.
Солнце едва светило, в лесу, где не было тени, трепет ужаса пробежал по тайным звериным тропам и хорошо утоптанной дороге.