—Спи! Ты тут в безопасности.
Теперь уже Миклош идет быстрей, ведь тропинка отклоняется от реки, и ему уже не виден загадочный предмет, а ворона продолжает возбужденно каркать, потом, сев в сторонке на дерево, следит за человеком, который снова выходит на крутой берег.
«Ого! Что ото? Щука! Да, щука, — и Миклош скатывается по снегу к воде (в непромокаемых охотничьих брюках ему такой спуск нипочем). — Да она еще совсем свежая! — он переворачивает большую рыбу. — Тут от нее немного откусили и там тоже. Какие огромные зубы, как у собаки».
— Кар, ка-ак жалко, он нашел ее, ка-ак жалко! — вопит ворона. — И уносит, ой, ка-ак жалко! — И отделяется от дерева: человек со страшной щукой под мышкой уже идет по лесу, приближаясь к ней.
Егерь, как и дикий зверь, не любит открытых мест. Он не останавливается, пока не находит подходящего места в густом кустарнике. Там он разбрасывает ногами заснеженные листья и вспарывает щучье брюхо, подозревая, что в этом бесстыдно огромном животе можно найти что-нибудь интересное.
Острый нож со скрипом скользит по чешуе, и вскоре из щуки вываливаются карпы и крыса.
«Так, так, старина», — пошлепал егерь щуку по спине и разрезал пополам: метровое чудовище иначе в рюкзак не засунешь.
—Ну, вперед, — скомандовал он сам себе и пошел довольно медленно, ведь раздувшийся мешок оттягивал плечи. — Не меньше двенадцати килограммов, — отдуваясь, бормочет он. — Маленькие карпы пригодятся для капкана.
Рыба отличная приманка, ее любят хорек, куница и даже кошка. Пахнет она сильно, заманчиво, и некоторые кошки ради нее готовы на все.
«И лисица тоже, — оправдывался сам перед собой Миклош, поскольку ловить деревенских кошек капканом — сомнительное геройство. — И лисий капкан на поставлю, тетушка Винце свою кошку запирает, а если попадется бездомная, не велика беда. Никто об этом не узнает, их и так много, а может, и не попадется больше… Фу, как ужасно».
Хоти вопрос с кошками и не был. окончательно решен, Миклош не ошибся: солнце словно опустилось ниже, и внезапно потеплело. На полях и лугах снег еще оставался, но извилистые дороги уже почернели, а бугорки на пашне даже высохли, и река по-весеннему весело вилась среди крутых берегов, точно горы посылали с ней весточку, что и на них растаял снег.
Егерь торопился домой.
Во дворе он сбил с сапог присохшую грязь и, желая обрадовать тетю Юли, вежливо постучал в дверь кухни.
— Ты тут дома, сынок. Чего стучишь?
— Тут так хорошо меня принимают, словно я гость. — И он сразу добавил: — Заприте дверь, тетя Юли, а то как бы кто-нибудь к нам не пожаловал.
Старушка нервно щелкнула замком, Миклош же положил на стол метровую рыбу так, будто она не была разрезана пополам.
— Ах! — просияла тетя Юли, а потом с подозрением взглянула на Миклоша. — Ты где-нибудь подобрал ее?
— Убил, — вздохнул он. — Убил. Она подплыла к берегу, а я пиф-паф!
Если он скажет, что рыбу убили выдры, тетя Юли к этой «падали» не притронется. А теперь:
—Ах! Прекрасно сделал сынок. Такую огромную не подают на стол даже священнику.
—Но будем об этом помалкивать. Хорошо, тетя Юли? Старушка ничего не ответила. Для нее представляло
спортивный интерес провести кого-нибудь, и она умела молчать, правда, лишь в редких случаях.
—Из головы, хвоста, плавников я сварю уху. Мясо поджарю, оно простоит хоть неделю, сделаю заливное и на салат пойдет. С фасолью, да? Уху сварю не с перцем, а со сметаной, чтоб была кисловатой на вкус. Завтра приготовлю.
Миклош смущенно почесал в затылке.
— Завтра, к сожалению, не получится.
— Почему?
— А потому что тетя Юли не любит диких гусей.
— Ну и что? Не люблю, и дело с концом. Мне только любопытно, к чему ты, плут, клонишь.
— Я вот застрелил диких гусей, а по дороге домой отдал мельнику. На свою беду! Сегодня прохожу мимо мельницы, а он кричит, завтра, мол, меня ждут к обеду. Пожарят гусей. Что мне оставалось делать? К нему мы возим зерно,
он нас всегда хорошо обслуживает. Правда, нельзя ведь сказать, что он нас плохо обслуживает?
— Да уж, конечно. Попался ты, Миклош, в ловушку. Подцепила тебя эта девчонка… Скинь одежду, я потом поглажу.
— Но…
— Хотя говорят, Эсти Чёндеш порядочная девушка, а что красивая, это и слепой видит. А теперь прочь с дороги!
Растроганный Миклош засмеялся и пошел в комнату. От приятной истомы ему казалось, что-то жужжит возле него и он слышит, как бежит время. Тетя Юли одобряет его выбор, а тетя Юли — это само общественное мнение.
В кухне звенели кастрюли, стучала печная дверца, журчала вода и потрескивал огонь. Всё — домашние, мирные звуки. Сбегали капли с оконного навеса, и с таким искрящимся блеском светило солнце, словно пришла весна.