В сине-зеленой воде довольно темно, и глаза выдры широко раскрываются. За одним из камней колышется рыба с красными крапинками, поплавки у нее едва шевелятся. Лутра подплывает к ней сбоку, ныряет, прячась за камень, и наконец подойдя совсем близко, точно запущенная ракета, кидается на нее снизу.
Полусонная рыба, как видно, вовремя его не заметила, в последнюю минуту, однако, надеясь спастись, так дернулась, что ей почти удалось выскользнуть из пасти Лутры, хотя еще никто таким образом от него не сбегал. Он выполз на плоский камень и поел как нельзя лучше. Мясо форели было мягкое, нежное, без костей и такое же чистое, свежее, как вода, в которой она родилась и питалась. Рыба весила больше килограмма, однако от нее почти ничего не осталось. Сытый по горло, Лутра обнюхал даже объедки и только тогда заметил, что ветер готов смести его с камня. Позади остался длинный путь, и теперь он уже мечтал об отдыхе, стало быть, полночь миновала.
Надо было подумать об убежище.
До сих пор его томила тоска по старой норе, и желание отдохнуть гнало — неизвестно почему — вверх по реке, хотя плыть вниз по течению куда легче. Река извивалась среди скал, кое-где низвергалась с каменных стен, образуя пороги, глубину которых Лутра сейчас не измерял. Он чувствовал себя как путник, застигнутый в пути метелью, которого сытно накормили в одной из деревень. И думал только о тихом пристанище, где можно преклонить голову.
Он осматривал берега, прибрежные пороги, подмытые корни ольхи. И нашел несколько мест, где можно было кое-как приютиться, но довольно сырых; бурная река разбивалась о скалы, и водяные брызги заполняли эти просторные впадины.
Часто останавливаясь, Лутра плыл то под водой, то вынырнув на поверхность, и прислушивался к голосу реки.
По-прежнему бушевал буран, ветер будоражил воду, но вдруг уши Лутры уловили и какой-то другой, тихий звук.
— Гу-лук, гу-лук, — доносилось издалека, и он тотчас направился туда.
В снежном вихре едва виднелись склонившаяся над стремниной высокая скала и бурный глубокий поток под нею. Место казалось неподходящим для рыбной ловли: вода не завихрилась, лишь неслась с такой скоростью, что Лутра, пока осматривался, с трудом противостоял ее течению.
—Но что это за звуки?
Скалы были темны и немы, каменное русло отполировано до полной глади, и все же снова откуда-то послышалось:
—Гу-лук, гу-лук.
И тут Лутра увидел за небольшим выступом узкую расселину, в которую вода попадала, лишь когда сильный ветер заносил туда удивленные этим волны.
Чтобы его не унесло течением, Лутре пришлось ухватиться за край камня, потом он вскарабкался наверх и втиснулся в узкую щель. Там он наконец отдышался и стал принюхиваться и прислушиваться. Тонкая сеть его чувств, улавливавшая, что происходило снаружи, напряглась до предела, но ничего опасного не уловила. Ни отраженный звук голоса быстрой реки, ни пустой воздух ни о чем не говорили, и эта их немота указывала на то, что путь открыт.
Лутра двинулся дальше; вскоре ему пришлось свернуть, потом куда-то вскарабкаться, и наконец после гнетущей близости камня он вдруг почувствовал легкость и надежность воздушного простора. Внешний мир исчез, и покати летний ливень вниз по реке большие камни, Лутру бы и это ничуть не встревожило.
Пещера, в которой он оказался, была чудесной. Дно ее покрывал слой твердого, утрамбованного тысячелетиями серого песка, стены были сухие, и только свод потемнел от изредка оседавшего на нем водяного пара.
Выдра обошла пещеру, в которой поместилась бы целая медвежья семья, продуманно выбрала угол и слегка расслабилась: теперь уже можно было отбросить всякую осторожность, и даже последняя искорка новизны, непривычности погасла в тени вековечных скал. Повернув голову ко входу, Лутра со вздохом закрыл глаза.
Когда рассвет вступил в бой с полчищем туч, Зима подняла руку, и Ветер испуганно оцепенел.
Дали облегченно вздохнули, деревья выпрямились, равнинная река успокоилась. Воробьи и овсянки покинули стог соломы, куда они забивались по вечерам, — ведь он еще хранил летнее тепло.
Люди разгребали дорожки к конюшням и свинарникам. На огородах сидели притихшие от голода вороны, — опустившись на землю, они бы потонули в снегу. Стояла тишина, тяжелая, гнетущая. Собаки не лаяли, куры не выходили из птичников, зайцы не шевелились на своем лежбище, вороны, нахохлившись, молча терпели голод, — ведь в лесу и в поле все голодали, кроме зверей, погрузившихся в зимнюю спячку, но и те спали тревожным сном: какое-то напряжение чувствовалось вокруг, и рука ужаса сжимала им сердце.
Карак и его дорогая супруга, в необыкновенном согласии отправившиеся сейчас в камыши, и на этот раз, конечно, составляли исключение: вчера они не поддались общему страху, а угнетавшее всю природу напряжение разрядили в громком скандале. Прошлой ночью, как нам известно, охотиться было совершенно невозможно. Но оба они выползли из норы. Карак, сев на опушке леса, безнадежно уставился в темноту. Инь, правда, дошла до камышовых зарослей, но вернулась оттуда, полагаясь на изобретательность мужа, но тот понадеялся на ловкость супруги, и потому Инь нашла его дремлющим в спальне их замка.