Может, в названии дело? Капотня… Действительно, не особо благозвучное название. Считается, что оно возникло из-за того, что еще в старину местные жители коптили выловленную в Москве-реке рыбу. А сейчас поддает копоти нефтеперерабатывающий завод. С другой стороны, Зюзино или Мазилово ничуть не благозвучнее.
Думаю, Капотне просто не повезло. Так и у людей бывает - хорошего человека из-за одного случайного или вовсе выдуманного поступка считают подлецом, умного, допустившего нелепое высказывание, объявляют дураком. Репутация прилипла к человеку, и уже ничего с этим не поделаешь. С Капотней - та же история. Нефтеперерабатывающий завод - это такое несмываемое капотнинское клеймо, печать градостроительного проклятия. Думаю, даже если нефтезавод из Капотни уберут куда-нибудь подальше, а ее саму застроят новыми разноцветными домами, как в Марьино, в ее репутации мало что изменится. Чтобы репутация района изменилась, нужно что-то уж совсем радикальное, например, проведение линии метро или переселение сюда звезд политики и бизнеса. Ни то, ни другое Капотне не грозит. Вот такой печальный случай. Не повезло Капотне, не повезло. Неплохой район, просто невезучий.
Я ехал в автобусе мимо уютно светящихся капотнинских окон, мимо остановки «Продмаг» (наверное, еще в шестидесятых годах так назвали), мимо церкви и стадиона и думал: согласился бы я здесь жить, если был бы выбор между Капотней и любым другим районом Москвы? Конечно же, нет. Даже подумать об этом страшно. Нет, нет, все, что угодно, только не Капотня. Все-таки репутация - страшная сила.
Наталья Толстая
Учитель
Потерявшийся в России
Я помню всех своих учителей: школьных, университетских, помню частных репетиторов. Разве забудешь первую учительницу сталинской женской школы? Я ее обожала. По субботам, после уроков Антонина Ивановна проводила «классный час», рассказывала первоклассницам про врагов народа, про иностранных шпионов, проникших в страну и еще не разоблаченных, про товарища Сталина, который почти не спит: думает, что сделать, чтобы наша родина была еще краше. Сталин беспокоится о каждой девочке, о каждом мальчике и часто спрашивает своих помощников: «Как там у школьников с успеваемостью? А с дисциплиной? Не нужна ли помощь?» Счастливое, неповторимое детство, всегда в моей памяти залитое солнечным светом.
Когда я поступила в университет, тирана уже семь лет как не было в живых. Моему поколению повезло: молодая жизнь совпала с хрущевской оттепелью. Не могу понять, радуются ли нынешние студенты так, как мы в свое время, возможности учиться в ЛГУ. И чему они вообще радуются? Когда ненавистную историю КПСС плюс истмат, диамат и экономику социализма, наконец, отменили, студенты бросали неподъемные учебники в Неву с Дворцового моста и улюлюкали, а либеральные профессора, проходя мимо, сдержанно улыбались. Сейчас я вижу их, молодых, каждый день на своих лекциях: у них нет иллюзий, у них собственные машины, они не хотят напрягаться, прогуливают половину занятий. Они, в общем, славные: не ябедничают, не завидуют друг другу, ничего не боятся.
Но до этого надо было еще дожить.
Моим первым преподавателем на филфаке был швед Андрей Антонович Нильсон. В начале тридцатых он приехал в СССР строить социализм. Дома остались родители, два брата, три сестры, связь с ними оборвалась навеки. Там, в Швеции, он жил в провинции, работал шофером, вступил в компартию. Когда я начала изучать шведский, ему было уже за шестьдесят. Старый коммунист. Аккуратный, седовласый, всегда носивший один и тот же костюм, плохо говоривший по-русски. У него не было не только высшего, но и среднего образования. Он ничему не смог нас научить, нас научили языку другие преподаватели, которые отродясь за границей не бывали и умерли, так и не побывав. Не знаю, как наш Андрей Антонович пережил тридцатые годы, но тюрьмы избежал. Правда, был на всю жизнь сильно напуган, и мы, студенты, это чувствовали. Он был очень осторожен, вне занятий говорил с нами только о погоде. Иногда в Доме дружбы устраивали вечера, где можно было поговорить с носителями языка, увидеть живого иностранца. Андрея Антоновича тоже приглашали, но он всегда отказывался: прошел суровую школу. На заседаниях кафедры Андрей Антонович не выступал, сидел тихо, внимательно слушал, голосовал вместе со всеми, единогласно. На день рождения секретарь кафедры вручала ему три гвоздики и открытку.