Последний раз упомяну «Татлер» - и больше никогда, обещаю. Уважаемое издание составило рейтинг самых влиятельных блондинок России - да, бывают и такие рейтинги; как говаривал герой киноленты «О бедном гусаре замолвите слово» по фамилии Мерзляев, «бумага все стерпит». Так вот, среди прочих влиятельных людей там имеется и девушка, профессия которой в советское время называлась бы «гример» или как-то так. Сейчас она «визажист». И я ума не приложу, что же в этой профессии такого влиятельного, в чем могущество этого непростого ремесла. Или это «Татлер» метафорически, иезуитски, исподволь указывает нам то невероятно важное место, которое занимает в современной русской жизни внешность женщины, ее, так сказать, «ветошь маскарада»? Дескать, посмотрите, с кем жить приходится, люди, о ком писать, из кого составлять рейтинги. Тогда что? Тогда снимаю шляпу.
Впрочем, понятие удачи подвергается переэкзаменовке не только на глянцевом поле брани. Я недавно обнаружил на страницах городского еженедельника Time Out до боли в трудовой книжке знакомое лицо бывшего главного редактора газеты «Коммерсант» Рафа Шакирова. Он отвечал на вопросы про свою историю успеха. Господи! Да где же тут успех? Я помню «Коммерсант» того времени: жадное освоение бюджета, чудовищное хамство, гарем мелкопоместного падишаха, а не редакция газеты. Максим Соколов ушел. Дуня Смирнова ушла. Ушли все, умевшие чувствовать и писать. Потом у Рафа было РТР, «Известия», «Новое время», сейчас еще что-то. И везде в определенный момент не складывалось, рушилось. Корреспондент поясняет: за это умение восставать из пепла мы и ценим Рафа. Что ж, у всех свои представления об успехе. Кому-то вон и сапог Prada достаточно.
Антон Красовский
Темень
Объект жалостливой брезгливости
Я - конченый неудачник. На вопрос «как дела?» я уныло отвечаю «идут», подозревая, что идут эти дела в каком-то дурном направлении. Так что я предпочитаю за ними не ходить, ныряю в пролежни матраса и гляжу в окно. Вот мраморная мыльница Генштаба, похожий на лист орешника знаменский скверик, кирпичная этажерка левашевских палат, надежная пирамида МИДа. Этот натюрморт не меняется, наверное, полвека, и это меня вполне устраивает. Я - неудачник, и мне не хочется ничего менять. Ни жизнь, ни судьбу, ни вид из окна, ни даже зубы. Периодически они болят, вернее, даже не просто болят, а ноют, или стреляют, или ноют с прострелами, но сама мысль о походе к дантисту вызывает у меня какую-то жгучую, рвотную депрессию. Я думаю: вот, сейчас выйду из дому, пойду налево, по переулку вдоль унылого брикета книгохранилища доковыляю до метро. И попаду в самое пекло толпы, встречусь с населением. В этот самый момент скукоживаются бронхи, и становится как-то удушливо, тоскливо и страшно, как бывает в самом раннем детстве, когда из виду теряются родители или когда перед смертью покидает Бог. Всю жизнь, вроде был, стоял вот там, у стены, а когда ты к Нему собрался - ушел. Остался только серый шершавый бетон. И ужас.
Я не всегда был таким. Раньше я искренне считал, что надо ходить на какую-нибудь работу. Пусть не за славой, не за деньгами, а так. Просто потому, что знаешь дорогу. Потому, что так делают все. Я встраивался в какой-то большущий гортанный механизм, тыкался в шестеренки, протирал пружинки, колотил молоточками по колокольцам и был счастлив. Я знал, что утром меня ждет в холодильнике йогурт, яблоко и сок, до редакции идти 17 минут летом и 21 минуту в буран, я был уверен, что спортзал не закроется до часу ночи, а спектакль задержат из-за пробок. Я был счастлив этими знаниями, моя жизнь удавалась. Пару раз я даже кого-то любил, и эта любовь вместе с игрушечными щенячьими страданьями дарила мне настоящий взрослый опыт счастья. Теперь я точно знаю - счастье есть. И было. И даже у меня.
Все шло своим чередом, пока вечером 30 декабря, за пару часов до редакционной новогодней пьянки, меня вызвала начальница, Алена Долецкая, главный редактор русского Vogue. «Мы приняли решение разорвать с вами контрактные отношения, - прохрипела она, закуривая тонкую сигарету с ментолом, - компенсацию вы, конечно, получите. Интервью с Игорем Крутым - за вами». Вот где-то между компенсацией и Крутым я понял: моя жизнь кончилась. Я понял это так отчетливо, так наверняка, так биологически, что даже не испытал никаких эмоций. Разве переживает дождевой червь, когда его наматывает на велосипедную резину? Нет. Просто сквозь его кольчатое тулово проходит тысяча электрических разрядов, и червь помирает. Так же вот было и со мной. Я попросту умер. Сдох. Прогнил, смешался с почвой, испарился и вновь вернулся на Землю. С тем, чтобы уже никогда не быть счастливым.