Я несчастлив. И поэтому я - неудачник. Вот именно в таком порядке, а не наоборот. Когда я вернулся к жизни, я уже был несчастлив. И не то, чтобы у меня нет этого счастья. Разумеется, оно есть, я просто его не замечаю. Не вижу. Не чувствую вкус. Не ощущаю запаха. Удача отвернулась от меня, я ей неприятен.
Я прихожу в кабак, словно Гитлер, беру безалкогольное пиво, даже, пожалуй, встречаюсь с друзьями. И через какое-то время понимаю, что всякий раз, когда люди хотят поинтересоваться моей жизнью, они спрашивают: «Ну, как ты?» Словно я смертельно болен, будто я - инвалид. И где-то там у шкафа притихло катальное кресло с насквозь ржавыми спицами. Я удивляюсь. Почему: «Как ты»? Отчего это у Коли вы спрашиваете: «Что нового»? А у меня: «Как ты»? А потом, копаясь в себе (а что еще остается делать?), я понимаю, что на вопрос: «Что нового?» много лет отвечал: «Ну а что у меня может быть нового?» А «Что хорошего?» - это вообще запретная тема. Действительно, что может быть хорошего? Жизнь - говно. И утро добрым не бывает.
Неудачник хочет вызвать жалость, но вызывает лишь отвращение. Он думает, что несчастный вид, собачий взгляд, дрожащие руки, одышка - непременный повод оказать ему первую помощь. Но люди не понимают намеков. Они считают, что все это симптомы какой-то заразной болезни и стараются отделаться общим ободрением: «Держись, старик. Все будет хорошо». А он. Он-то думал, что все как в детстве. Захвораешь и тут же получишь любовь и конфету. Но детство прошло, болеть больше не для кого.
Для себя же скучно и болеть, и жить, и умирать. И от сознания этой скуки само существование становится еще мучительней. Вообще, настоящему неудачнику всегда хреново так, что неловко самому перед собой. И от этого настроение его только ухудшается.
Неудачник - говорим мы, предполагая, что весь наш путь от первого ноготка до последнего волоса принадлежит Богу, царю, отцу. Нам либо жалуется, дается, и тогда вот она жизнь - в икре и помидорах - удалась. Мы удачливы, нам дали, подарили. Заметили в куче мясистого сброда и кинули кусок счастья: на, до смерти доешь. Неудачник же так и остался там - в гуще мышц и сухожилий, рвущийся к свету, но так и не увидевший счастья. Его не разглядели, не приголубили, не даровали ему пригоршню солнца, щепотку любви. На кого ему теперь пенять? Да на кого угодно, главное - не на себя. Ведь он не понимает, что главное ему дали. С самого рождения, вернее попросту фактом этого самого рождения. Ему подарили жизнь. Но неудачник не ценит ее, ведь она для него - всего лишь надоедливое ожидание смерти или чуда. Так ждут автобуса на дальней лесной остановке. Час, два, может - и все пять. И впору бы уж плюнуть и пойти сквозь дубраву, но боязно, а вдруг пойдешь, а он - приедет. Так и сидишь себе на лавке, а водитель второй день пьет в гараже.
Я уже перестал ценить жизнь, но так и не научился любить смерть. Единственный способ жить - не думать об этих двух вне всякого сомнения интересных предметах.
С другой стороны, вот американцу трудно представить: как это неудачник? Американцы не бывают неудачниками. Им все дается с рождения. И поровну. Даже если у тебя нет руки, или ты совершенно не можешь ходить - ты все равно в состоянии что-то сделать лучше других. Без ног ты в состоянии превратиться в профессора астрофизики, без голоса можешь быть рок-звездой, без головы - даже президентом. С самого начала тебе не могут не дать, но по пути ты можешь потерять. Американские неудачники - потеряшки, лузеры. И это, пожалуй, точнее нашего неудачника.
Русский неудачник - объект жалостливой брезгливости. Помогать такому не захочется никогда, да и к чему помогать человеку, не способному выйти из дому? Американский лузер - просто невнимателен, шел-шел да и потерял какой-то важный ключ или вообще самого себя. Лузер - существо потерявшееся, а не канючащее. Заблудшее, а не докучливо плаксивое. Не выручить растерянного человека - грех, сумасбродство, дурость. В конечном счете, лузером окажется каждый, кому жизнь за выслугой лет перестанет доставлять удовольствие. По привычке он попытается заглянуть вперед, но увидит там только темень, а все, что было, покажется обременительным знанием. Он сядет у окна, взглянет куда-то, где незаметно для него уже вырос новый город и станет бормотать банальности. Что все прошло, и жизнь не удалась. Но даже те, самые последние и гнусные дни, он не проживет бездарно. В конце концов: все прое. ать - это тоже дар.