Чуть запятнала, — как тяжелый камень
Летит, сорвавшись, к центру мирозданья,727
Так и мое воображенье ныне
Откликнулось на чувственный мой пламень
И подчинилось низости желанья.
* * *
Я бросил щит, едва был начат спор, —
Гордец, обезоруженный мгновенно,
Я понял вдруг, что не избегнет плена,
Кто вызовет на бой ваш дивный взор.
Вы только отягчили мой позор,
Мне на раздумья время дав надменно.
Я бился храбро, но признал смиренно,
Что глаз таких всесилен приговор.
И, покорен красавицей строптивой,
Я уступил необоримой силе.
Судьба слепа, и слеп ее закон.
Но небо мерит мерой справедливой:
Вам славы нет, хотя вы победили,
Но слава мне, пускай я побежден!
* * *
Колокола сзывали в Божий храм,
И люди шли, как реки льются в море,
Чтобы того прославить в общем хоре,
Кто указал пути к спасенью нам.
Но притаился бог незрячий там,
И я в груди стрелу почуял вскоре,
И он сломил мой разум в жарком споре,
Прекрасный лик явив моим глазам.
Язычник одолел меня во храме,
Но я в душе не чувствую укора,
Слепого супостата не кляну.
Я дал ему обвить меня цепями,
Я славил этим Вас, моя сеньора,
И жаль, что прежде не был я в плену.
* * *
Однажды нимфа Силвия по чаще
Брела и, отдалившись от подруг,
На дерево залезла, вздумав вдруг
Сорвать цветок, в его листве горящий.
Зайдя в ту рощу и решив, что слаще
Прохлады не найти, на тот же сук
Повесил Купидон колчан и лук
И лег, пережидая зной палящий.
Не медлит нимфа и спешит украсть
Смертельное оружье: бог строптивый
Беспомощен в минуты забытья.
Из глаз ее пускает стрелы страсть.
Бегите, пастухи, покуда живы!
Лишь я останусь: в смерти жизнь моя.
* * *
Младому пастуху в часы заката
На память Терциана728 приходила.
Пастушка красотой его пленила,
И он терзался, яростью объятый.
«Не в женском чреве ты была зачата,
Не женщина на свет тебя явила,
Тебя тигрица дикая вскормила,
И средь зверей ты выросла проклятых.
К тебе взываю, мой кумир прекрасный,
Внемли моей тоске неутолимой
И снизойди к мольбе простой и страстной.
Но, видно, горьким гневом одержимый,
Господь создал навек меня несчастным,
Тебя же сотворил неумолимой».
* * *
О, как, томясь в страданьях бесконечных,
Я чуткою душой изнемогаю!
Любовь, отраду, молодость теряю,
И обречен терзаньям я навечно.
Коль к ветру обращаю взор сердечный,
То вдребезги надежды разбиваю,
Коль вновь кумир для сердца сотворяю,
То разум восстает бесчеловечный.
И мне мои мытарства не под силу.
Не выразить бессильными словами,
Как сердце надрывается от боли.
И дух мой обращен в живое пламя,
И жизнь мне безотрадная постыла,
И лучше солнца мне не видеть боле.
* * *
Латоны вещий сын, чьим светом мгла
Повержена во прах, убил злодея
Пифона, отвратительного змея,
За все его жестокие дела.
Убил стрелой — но самого стрела
Сразила золотая, чтоб, робея,
Он клялся в страсти дочери Пекея,
Которая в Фессалии жила.
Но тщетно он прельстить ее пытался
Своею силой, властью, красотою,
Искусством тонким, редким мастерством…
Уж если Аполлон ни с чем остался,
Влюбившись в нимфу, так чего же стою
Я, смертный, рядом с вами, божеством?
* * *
Едва лишь Феб уснувшие вершины
Позолотил немеркнущим сияньем,
Помчалась в рощи чистая Диана,
Ища в охоте радости невинной.
Спускаясь с гор в прохладные долины,
К Анхизу поспешая на свиданье,
Венера изрекла в негодованье,
С сестрою продолжая спор старинный:
«Пока ты в чащах сети расставляла,
Оленям резвым плен готовя вечный,
Сердца мужей пленяла я проворно».
«Достойнее, — Диана отвечала, —
Оленей в сети уловлять беспечных,
Чем в сети мужа угодить729 позорно».
* * *
Когда любимый изменил, солгал,
Простить не в силах пастуху обмана,
Взяла в мужья подпаска Далиана,
За грех чужой себя же наказав.
Доверчивую нежность, кроткий нрав,
Цветенье щек, пылающих румяно,
Отравит время поздно или рано,
Но жизнь с немилым горше всех отрав.
Прекрасный плод сорвали злые руки,
Завял в пустыне стебель горделивый,
Весенний луг холодной стал скалой.
Нарушенная клятва, боль разлуки,
Неискренняя страсть, расчет фальшивый
Сгубили прелесть красоты былой.
* * *
Вновь Далиана, взяв веретено,
Расплакалась без всякого предлога;
Вновь Лаурениу гнетет тревога,
И ревностью чело омрачено.
Она любила Силвиу давно,
Но ей закрыта к милому дорога;
Когда своих забот на сердце много,
Чужим не соболезнует оно.
И Лаурениу рыдает, горе
Не в силах пережить, и вместе с ним
Рыдает лес, его печали вторя:
— О, почему угодно судьбам злым,
Чтоб жили в несогласье и раздоре
Два сердца, чей союз нерасторжим?
* * *
Она прекрасней херувимов рая,
В ней все, чем вправе Небеса гордиться.
Лица румянец роз не устыдится,
Веселой Красотой обворожая.
А век хрусталь — оправа глаз живая,
И черной инкрустацией — ресницы.
Как бы зеленый свет из них струится,
Лишь зависть, не надежду вызывая.
Хоть нежность, ум и доброта готовы
У Красоты похитить самовластье,
От свойств души она еще прелестней,
И сердце, полюбив свои оковы,
Под звон цепей поет свое несчастье, —
Так нереида бурю славит песней.
* * *
Когда я пел в своем отдохновенье,
Сказал мне Сильвио, бредущий стороною
(Тот Сильвио-пастух, что с мудростью такою
Читает в будущем, услыша птичье пенье):
«Знай, Мёрис, рока темного веленье:
Два волка в день один придут одной тропою,
И звонкий голос твой замрет под их пятою,
И чистое тебя покинет вдохновенье».
И было так: один напал на стадо,
Что я имел и пас с таким стараньем,
Надеясь на судьбы обильные щедроты;
Другой унес полей веселых чадо,
Овечку милую, предмет моей заботы,
Навек наполнив душу мне страданьем!
* * *
Огонь, на восковом дремавший ложе,730
Восстал, с огнем любви смешавшись вмиг,
Когда, взглянув на Ваш прекрасный лик,
Увидел свет, со светом солнца схожий.
Сдержать не в силах трепета и дрожи,
В удвоенном порыве,731 смел и дик,
Стремясь обнять Вас пылко, он приник
В палящем поцелуе к нежной коже.