Я даже чувствовал, как твой небесный взор,
Пленитель давний мой, смягчать способный камни,
Надеждою меня питает до сих пор
И сохранить ее поможет навсегда мне.
Я, мнилось мне, опять твоих коснулся ног,
В ладонях грея их среди кустов тенистых,
И в птичьем щебете мне слышался намек
На пенье ангелов, твоих собратий чистых.
Свет у меня в душе заполыхал зарей,
И ветер так дохнул на сад, тобой любимый,
Что до меня донес он звучный голос твой,
А с ним и аромат твой непреоборимый.
МИР ЧУВСТВ ЗАПАДНОГО ЧЕЛОВЕКА
I
ВЕЧЕРНИЙ ЗВОН
Не успевают сумерки настать,
На улицы у нас нисходит грусть такая,
Что мне толпа и шум, река и ширь морская
Внушают дикое желанье зарыдать.
Желтеют в низком небе пятна газа,
До тошнотворности им воздух заражен,
И, мнится, город наш, хоть встал над Тежо он,
С промозглым Лондоном сходнее раз от раза.
К вокзалу катят те, кого умчит
Стремительный экспресс из этого тумана.
Приходят в голову мне выставки и страны:
Весь мир — Париж, Берлин, Санкт-Петербург, Мадрид.
Со строек, подведенных лишь под крыши,
Уходят плотники — на балку с балки прыг,
Как вспархивает рой мышей летучих в миг,
Когда смолкает день, вечерний звон заслыша.
Вон, куртки за плечом, валит орда —
То конопатчики спешат в трактир, толкаясь;
А я по улочкам брожу или таскаюсь
По набережным, где швартуются суда.
Я вспоминаю хроники морские.
Все воскресает вдруг — герои, мавры, флот;
Не отдает свой труд Камоэнс бездне вод,
И корабли плывут наперекор стихии.
На нервы все мне действует кругом.
Вон шлюпку с крейсера английского спускают,
А вон за окнами в гостинице сверкают —
Час ужина настал — приборы серебром.
На площади галдят два зубодера
И, на ходули встав, хромает арлекин;
Зевает лавочник у входа в магазин;
На тротуар с веранд матроны мечут взоры.
С работы все торопятся домой,
Блестит река, и вот, массивных, словно глыбы,
Полуподенщиц и полуторговок рыбой
Выплескивает порт на Лиссабон ночной.
На голове у каждой по корзине,
Где у одних товар, младенец — у других:
Они должны таскать с собой детей своих,
Что сгинут — дайте срок! — как их отцы, в пучине.
Босые, все в угле́, по целым дням
Они работают на рейде и причалах,
Ночуя с кошками в загаженных кварталах,
Где тухлой рыбы вонь восходит к небесам.
II
ТЕМНОТА СГУЩАЕТСЯ
Я — словно узник; все меня изводит —
И часовых шаги, и по решетке стук;
Вот только лишь старух да девочек вокруг,
А не преступников мой скорбный взор находит.
Во тьме томлюсь я, но огни зажгут —
И вовсе взбесится мой аневризм бесчинный.
Предстанут мне тюрьма, кресты, собор старинный,
И сердце схватит так, что слезы побегут.
Уже в квадратах света мостовая —
Из окон льют его кафе и кабаки,
Жилые этажи, табачные ларьки.
Луна слепит — точь-в-точь арена цирковая.
Меж двух церквей, немного в стороне,
Кружок духовных лиц стоит в одежде черной,
И мысли — как моя фантазия ни вздорна —
Об инквизиции на ум приходят мне.
Там, где дома смело землетрясенье,
Возводят новые — везде один шаблон,
Но колокольни вновь торчат со всех сторон,
Крутые спуски вновь препятствуют движенью.
В общественном саду на пьедестал
Меж крашеных скамей и перцев худосочных
Эпический поэт при шпаге, в латах прочных,
Угрюмый, бронзовый, монументальный, встал.
Что будет, коль беда плеснет крылами
И мор пойдет косить недужных бедняков?..
Чу, горн! К поверке ждут солдат-отпускников.
Посереди лачуг блестит дворец огнями.