Я долго лежала настолько больная, что избегала встреч со всеми, кроме Кати и Янтье. Когда мне становилось получше, я разрешала Руди посидеть рядом при условии, что он будет молчать. Потом позволила ему говорить. Остановить его оказалось делом невозможным. Он стал утверждать, что во всем виноват он сам. Бог наказал нас за его грехи. Я подумала, что наказание несправедливо, ведь пострадала-то я, но промолчала. Он заявил, что должен покаяться.
Сначала я была шокирована, но мне хотелось узнать, о чем же мне расскажет Руди, однако ничего нового он не сообщил: говорил, что у него были замужние женщины и девушки-туземки, но имена их он не назвал, считая это непорядочным.
— Я недостоин твоей молодости и чистоты, — заявил он, — кроме того, я овладел тобою до брака.
— Это правда, — заметила я.
— Можешь ли ты простить меня, Герши? — сказал он, опускаясь на колени.
— Конечно, — ответила я. — Перестань суетиться.
— Суетиться? — Руди посмотрел на меня так, словно я дала ему пощечину.
— Я не хотела тебя обидеть, — поспешно поправилась я, — извини. Ты вел себя как животное и негодяй и все такое, но я прощаю. Честное слово.
— Ангел мой, — проговорил Руди. — Милый мой ангел.
Потом он поклялся, что для искупления своих прегрешений капли в рот не возьмет.
После этого он стал ужасно милым, добрым и ласковым. Он оказался чудесным отцом. Учил в саду Нормана маршировать и отдавать честь, велел сшить для него детскую форму и подарил оловянную сабельку. Бэнда-Луиза любила его больше, чем свою новую кормилицу, женщину с большими отвислыми грудями; благодаря ей девочка стала толстой и спокойной. Руди проезжал мимо дома на своем великолепном белом коне, чтобы дети могли увидеть отца. Верхом он казался худощавее и здоровее. Иногда он заводил со мной разговор о том, как хорошо бы уйти в отставку. Тогда мы поселимся в каком-нибудь очаровательном селении, поменьше Амбаравы. Норман в это время будет учиться в самой лучшей школе в Голландии.
Каждое утро я лежала на солнце и в конце концов загорела, как туземка; волосы отросли, тело вновь стало худощавым и гибким. Норман все время находился рядом со мной, но Бэнда-Луиза, едва я прикасалась к ней, поднимала крик. Стоило мне взглянуть на девочку, как она отводила глаза в сторону или пристально, немигающим взглядом смотрела на меня. Кати заявила:
— Это старая душа со старой обидой.
Я по нескольку дней не заходила к ней в детскую. Когда я смогла снова выходить в свет, Руди подарил мне два платья, выписанные из Голландии, — одно из желтого шелка, вышитое камелиями, другое из пурпурного бархата с глубоким вырезом и отделанное жемчугом. Я была в восторге от своих нарядов и от всей души поблагодарила Руди.
Ван Рееде и Схут успели закончить свою оперетту, и Алида привела их на репетицию, где я исполняла роль королевы. У меня был хрупкий, очень странного тембра низкий голос — следствие болезни. Со слезами на глазах я объяснила им, что не смогу воспроизвести самую простую мелодию.
Позднее я поняла, сколько артистизма в Ван Рееде. Думаю, не будь он военным, Ван стал бы известнейшим театральным деятелем. Поистине гениальный художник, он с огорчением называл себя «паяц из Маланга».
Роль королевы он переписал заново. Она уже не пела, а только танцевала и слова произносила parlando[19]. Роль была изумительной, и Ван без конца репетировал ее со мною.
— Мне кажется, ты рождена для сцены, Маргерит, — заявил он.
Алида не возражала. «Он любит меня, — говорила она радостно. — Но он полагает, что открыл тебя».
Ван не разрешал мне прочищать горло и пытаться сгладить хриплость моего голоса.
— Ни в коем случае. Так было задумано. Ты наполовину туземка, наполовину королева, полуженщина, полудикарка, не то с Востока, не то с Кавказа. Ты носишь атласные платья и танцуешь босиком! Когда ты разговариваешь, то делаешь это лишь для того, чтобы приказать одному своему подданному лечь с тобой на ложе, а другого послать на плаху. Двигайся, двигайся, не мямли. Держи марку!
Думаю, что своей будущей карьерой я обязана Вану. К остальным участникам спектакля он относился как к любителям. Меня же гонял нещадно, заставляя вновь и вновь отрабатывать свою роль.
— У тебя безупречное чувство ритма, — поучал он. — Это все равно что взять верхнее «до». Лишь один из миллиона обладает подобным талантом. А если он у тебя есть, доверяй ему.