— Спокойной ночи, Maman chérie, — прошептал он.
— Ты хорошо себя чувствуешь, голубчик мой? — шепнула я озабоченно.
— Не очень, — ответил он. — Но мне хочется спать. — С этими словами он повернулся ко мне спиной.
После полуночи я внезапно проснулась. Мне почудилось, будто я слышу какой-то слабый звук. Босиком кинулась по ратановым коврам в комнату Руди и оттуда в детскую Янтье. Отчетливо раздался негромкий монотонный звук, от которого по спине у меня побежали мурашки, а на затылке поднялись волосы.
Дрожащими пальцами я зажгла лампу и, подняв ее, посмотрела на лицо Янтье. Он лежал неподвижно, и я решила, что звук доносится откуда-то извне. Потом увидела струю рвоты, которая текла у него изо рта.
Я закричала, и Руди, мгновенно проснувшись по старой военной привычке, тотчас же вскочил. Одним прыжком он очутился в детской, где я держала бесчувственное тело Янтье, пытаясь своей ночной сорочкой остановить поток. Вырвав ребенка у меня из рук, Руди унес его к себе. Он велел приготовить крепкий чай и немедля послать Ноону за доктором Рулфсема.
Всю ночь, до самого рассвета, когда в окна ворвались лучи солнца, доктор, Руди и я сражались за жизнь Янтье. Мы переговаривались свирепым шепотом — не потому, что он мог нас услышать, а чтобы нас не услышала смерть.
Когда на улице усилился шум, жизнь перестала уходить из онемевшего тела Янтье. Коматозное состояние постепенно уступило сну.
— Он еще не избежал опасности, — сказал доктор. — Ему нужен полный покой.
Мы втроем смотрели на изможденное тельце мальчика, который еще накануне играл в саду, и повторяли: «Полный покой».
Целый день, не впуская меня в комнату, Руди сидел у постели, на которой лежал Янтье.
— Я его мать, — жалобно сказала я, когда Руди преградил мне дорогу. — Позволь мне ухаживать за сыном!
— Мне зараза не страшна, и я могу отдать свою жизнь за сына, — заявил Руди.
— Я не боюсь заболеть, — проговорила я. — Разреши мне позаботиться о нем.
— Ты боишься, — возразил Руди, — и твой страх может передаться Норману.
— Ты тоже боишься.
— Солдаты умеют скрывать свой страх. Уйди.
Когда Руди отправился в ванную, я проскользнула в комнату и опустилась на колени у постели ребенка.
— Maman? — тоненьким голоском прошептал Янтье.
— Maman здесь, Янтье.
— Сделай так, чтобы мне не было больно.
— Хорошо, любимый, — я дышала тяжело, до боли в паху.
Он попытался повернуться, чтобы прикоснуться ко мне, и захныкал.
— Тсс, — произнесла я, гладя его, но он захныкал громче.
Руди поднял меня с полу и не грубо, но решительно выпроводил из комнаты.
— Ему нужен покой. Ради него ты не должна оставаться здесь.
— Maman, — жалобно заплакал Янтье.
Подойдя к постели, Руди твердо произнес:
— Успокойся, Норман, малыш.
Янтье успокоился, и я с поклоном, на туземный манер, скрестив на груди руки в знак покорности, вышла из комнаты.
Ноона словно сквозь землю провалилась, а Кати вместе с Бэндой-Луизой перебралась в сад, откуда можно было попасть в их комнату, в которую я не входила. Опасаясь инфекции, все избегали нас. Когда кому-то приходилось проходить мимо нашего дома, человек переходил на противоположную сторону улицы. Одна лишь Катринка, надев на лицо маску, в перчатках, подходила к крыльцу и спрашивала через дверь, не может ли чем-то помочь. Я просила ее оставлять пищу для Кати и Бэнды-Луизы у задней калитки, а для нас с Руди перед домом.
Единственное, что я могла, это молиться, плакать и работать. От страха я снова стала той скромной девочкой, которая в Леувардене чистила до блеска все комнаты в доме своей умирающей матери.
Три дня спустя доктор попросил Руди перевезти Нормана поближе к диспансеру. По его словам, домик лейтенанта Бервелта, находившийся в двух шагах от дома самого доктора, был свободен. Симптомы заболевания отличались от обычно наблюдаемых при холере, и ему нужно было находиться с Норманом постоянно. Поскольку ребенок сразу не умер, он, возможно, выживет.
— Ты останешься здесь, — сказал мне Руди.
— Ну, пожалуйста, — умоляла я, — прошу тебя.
Хотя доктор Рулфсема был человек добрый, он покачал головой:
— Матери слишком эмоциональны. Никто не сможет позаботиться о мальчике лучше, чем делает это полковник Мак-Леод. Вы должны быть благодарны ему.
— О Господи! — воскликнула я.