— Я не боюсь никакого зверя, — говорил старый Исафет, — но аус биллаахи мин-эм-марафил (сохрани меня Боже от оборотня)! — прибавил он, снимая небольшой талисман, висевший у него на косматой груди, как у всякого хорошего мусульманина.
Два-три изречения Корана, перья бульбуля, лапки саранчи и шерсть темно-бурого льва (величайшая редкость), зашитые в кожаном мешочке, достаточны для того, чтобы отогнать всякую нечисть от правоверного, а потому, пока цел амулет, мусульманин не боится лукавого. Много всякого зверя бивал Исафет, но ружья своего он никогда не поднимал на марафила (оборотня), саакара (колдуна) и африта (злого духа), любящих принимать звериную форму для того, чтоб обмануть человека и посмеяться над ним. Не легко узнать оборотня, и немало правоверных потому попадается на его шутки, — Аллах я энарл (Господь их прокляни)! — но старый Исафет такой ошибки не делал: он отлично умеет различать оборотня, даже когда тот принимает вид мерзкой д’эбаа (гиены). Сколько раз то шакал, то гиена, то леопард, подзывал своим вкрадчивым криком старого Исафета, но он хорошо различал козни дьявола и не шел на его удочку.
Не знал никогда и неудачи старый охотник, потому что ему невидимо помогал сам Аллах, — субхану вуталэ (Ему честь и хвала)! Что бы ни делал, что бы ни предпринимал Исафет, все он делал с именем Божиим на устах. Беисм миллахи эр-рахман (во имя Бога милосердого) так начинал каждое дело старый охотник; йя Аллах (с Богом) продолжал его и кончал, славословя Творца: эль хамди лиллахс.
Восьми лет остался Исафет после смерти отца один в лесной куббе, которая приютила и нас; еще ребенком он привык с помощью ружья и кинжала, наследия его отца, добывать себе хлеб. Лес стал его стихией, его родиной, его миром; он станет и его могилою. С лесом и его обитателями сдружился Исафет с первых дней своей одинокой жизни; он и родился нод сенью дремучего леса, водой его ручейков быль вспоен, его дарами вскормлен, одет, обут и воспитан. Все дорого, все знакомо, все мило Исафету в лесу; он не тронет даже москита, сосущего его старую кровь, потому что крылатый хищник такое же дитя леса, как и он сам. Все птицы без исключения его друзья; из четвероногих, пресмыкающихся и насекомых у него также немало любимцев, но дороже всех ему в лесу из птиц — пестрый бульбуль, а из четвероногих — колючий еж и две борзые собаки, лугуи, его первые и единственные друзья, живущие с ним уже много лет в его одинокой хижине, помогая хозяину в охоте и карауля дом.
Своими личными и кровными врагами старый Исафет считает только льва и пантеру, которые постоянно покушаются на его овец и осла — единственное богатство бедняка, да еще проклятых Богом и людьми гадюку и скорпиона. Хотя и знает старый охотник добрые снадобья, парализующих силу их яда, но все-таки он не пройдет мимо скорпиона или виперы, чтобы не раздавить их ногой или не перерубить своим широким ханджаром. Он за то и любить бульбуля, что тот своим мелодичным пением усыпляет змей и обезвреживает их яд; за то же он любит и ежа, который вечно воюет со змеей, как думает старый Исафет.
Я не знаю, питал ли другие привязанности арабский Немврод, кроме широкой любви к лесу, природе и более узкой к ежу, соловью и собакам; но думаю, что неравнодушен еще был старый Исафет к своей лесной куббe, наследию его отца, ослику и пяти овцам, составлявшим его богатство, а также к верному ружью, которое, быть может, не раз спасало его от смерти. Лес наполнял все существование Исафета, он питал, одевал и услаждал старого охотника; в лесу находил все Исафет и вне его знать ничего не хотел; он никогда не показывался в городах, и всю свою добычу, а также угли, выжигаемые им из масличных и дубовых дров, также как и деревянные изделия рук своих, сбывал в ближайшей деревеньке, не заботясь о больших выгодах.
Это был тип настоящего лесного бродяги, который встречался мне не раз в моих странствованиях по дебрям и чащам лесным, начиная от сибирской тайги и лапландской тундры и кончая границами Персии, Аравии и центральных стран Африки. Далеко за пределы ближайших окрестностей разносилась слава Исафета, который слыл одним из самых неустрашимых охотников, каких теперь можно пересчитать по именам; и не раз в часы несчастий окрестные жители прибегали к помощи старого охотника. В те времена, когда еще львов было множество в той стране, когда даже окрестности городов оглашались львиным рыканьем, когда многие пути были непроходимы вследствие нападений львов и пантер, неустрашимый Исафет был добрым гением своего околотка, истребителем диких зверей. Я не знаю, сколько перебил он их на своем веку, но думаю — не мало; в противоположность остальным хвастливым арабам, он держал свой язык на привязи и не болтал без умолку о своих подвигах, которые могли бы, вероятно, составить целую эпопею, как можно было догадываться по словам Ибрагима.