— Когда я только в первый раз взял ружье, — говорил мой проводник, — Исафет был уже стар, и про него слагались сказания; потом он куда-то запропал, и о нем все позабыли. Где был в предложении лет пятнадцати, двадцати, Исафет, никому неизвестно, и он сам никогда не говорит об этом. Одни сказывают, что он совершал в это время хаджиадж, паломничество в Мекку и ко гробу Магомета; другие, — что он уходил охотиться за дикими зверями на берега озера Цад и в Фейцан, а третьи утверждают, что старик проспал эти года в пещере в наказание за то, что стрелял и убил злого саахра-волшебника, друга дьяволов и афритов.
Таков был старый Исафет, у которого я гостил, благодаря дружбе Ибрагима, считавшегося приемышем старого охотника и наследником его куббы, а с нею — и его славы.
Долго мы проболтали в эту ночь, и много чего я наслышался от двух опытных лесовиков и охотников. Мне не передать теперь и сотой доли их рассказов, то верных, как сама правда, то замечательных, как наблюдение, то веявших неудержимым пылом чисто арабской фантазии. Сказания о львиных» ночах были лучшими по своей фантастичности, и так как они ближе всего подходили к нашему положению, то в них я внимательнее вслушивался, лучше их запоминал. Я не могу воздержаться от того, чтобы не привести хотя одного из этих фантастических рассказов, дабы тем еще рельефнее очертить и поэзию африканского леса с царем его, могучим львом, и тип лесного жителя вроде Исафета, который исчезает и мельчает не по дням, а по часам повсеместно, по мере исчезновения дремучих лесов с их оригинальной жизнью и поэзией.
— Давным-давно то было, — рассказывал Исафет, — когда еще премудрый Аллах делил между зверями землю; только льву позволил он обитать везде. «И горы, и леса, и поля, и пустыни пусть будут твоим обиталищем; везде живи и размножайся, сказал ему Творец; и за то оберегай меньших зверей от человека и царствуй над ними. В знак того, что бдишь, ты должен оглашать по ночам землю ревом твоим, подобным грому, чтоб Я слышал, что ты исполняешь Мое веление»… Послушался лев воли своего Творца и занял всю землю от моря до крайних гор Кафа (мифический край света, по мусульманским сказаниям), покорив своей власти и людей… Но люб был тогда Аллаху человек, потому что он еще не был просвещен истинною верой; тогда еще не являлся Пророк на земле, и Коран не падал еще с неба, как и священный черный камень Каабы. То время было тяжелое; человек служил зверю и работал на льва. Великий Пророк — да будет трижды благословенна его святая память! — сжалился над людьми и предстал пред Аллахом с просьбой облегчить их судьбу… И огонь, и одежду, и орудие, и силу ума дал тогда Аллах человеку, и, увидя, что тот не возгордился, дал ему еще более, Пророка, Каабу и Коран. Человек тогда прозрел и просветился разумом, нисшедшим от небес. Не он стал тогда рабом зверя, а сам заставил работать себе и верблюда, и слона, и лошадь, и собаку, и трепетать пред собою могучего носорога и, наконец, льва, доселе правившего землей. Скоро одолел человек совсем своего бывшего владыку и не только изгнал его из своей области, но даже пошел в его дебри и леса. Тогда милосердый Аллах снова вмешался в распрю человека со львом и разделил границей области их владений. Оскорбленный и униженный лев ушел, куда ему приказал Аллах, и оставил человеку все, а себе ничего… Побежденный, он не мог защищать меньших зверей от того, кого боялся сам; не имея своих владений, он должен скитаться день и ночь; не зная, что поесть, он принужден воровать; ему нечего теперь подавать голос Аллаху, и когда он ревет, то жалуется небу на свою горькую судьбину и молит о смерти.
Такт повествовал мне Исафет об отношениях человека ко льву, в то время как Ибрагим сидел молча, понурив голову, словно прислушиваясь к тихому шелесту леса. Где-то вдали простонала сова.
— Аллах я енарль эм-марафил (прокляни Господи злого оборотня)! — пробормотал старик; — то кличет не сова, а темный худхуд (мифическая ночная птица восточных сказаний); он не обманет Исафета.
Помолчал немного старый охотник, и когда затихла сова, снова начал свою вдохновенную речь.
— Ты видишь вокруг себя темный лес, — так начал Исафет, — он шумен днем и молчалив по ночам; он тоже рождается, живет и умирает, он тоже радуется и горюет, поет и стонет. Его радость — весна, его горе — зима; его песни — трели звонких птичек, его стоны — бури, его голос — рыканье льва. Лес жив, как человек, как зверь, как птица, но ты не видишь его жизни, как видит ее Исафет; не бежит лес, не летит, не ползет, не бросается, не скачет, но он движется и идет. Посмотри на полянку, на тропку, что за моею куббой, которую я топчу уже много лет: лес бежит на нее, заполняет ее простор; посмотри наверх: эти дубы, туи, каштаны и оливы прежде были так же малы, как ничтожный комар, а теперь они идут к облакам; посмотри хорошенько вокруг себя сквозь стеклышко разумения, и ты не скажешь, что Исафет говорит неправду. Послушай как шумит дремучий лес, он шумит так день и ночь: то дыхание леса; оно переходит иногда в кашель и хрип, когда лес болен, когда стонет он от бури. Приложи руку твою к траве и к листьям кустов и деревьев, и ты почувствуешь влагу: то пот согретого солнышком леса; взломай любую травинку, любой листик, и ты заметишь сок: то кровь леса, его горячая, дорогая кровь… Ты видишь цветы на деревьях и кустах: то наряд леса; а плод, что зреет на ветвях, это его спелое семя… Ты видишь нужные стебли, растущие под тенью могучих дерев, — то дети, внуки и правнуки вечно юного, вечно плодящегося леса. В нем два естества: он и муж, и жена; он сам плодотворит землю и сам воспринимает свет и воду, чтоб из их слияния породить новые отпрыски жизни. Отцом ему солнце, а матерью земля и вода; три стихии, которые родили лес. И звери, и птица, и ящерицы, и насекомое, его родные дети, но дети разных отцов. Только змей да скорпионов посеял в нем шайтан (дьявол) — Аллах я енарль (Господь да проклянем его); остальное в лесу создал Аллах, заповедав ему беречь, питать и укрывать Его создания. Лес есть храм, где можно молиться Аллаху, щедро рассыпавшему тут Свои дары; посмотри, как все вокруг говорит о Боге, как все дышит Им одним. Не в небе только живет Аллах; там лишь Его лучезарный храм; на земле и в воздухе над землей живет так же Творец, как и на седьмом небе, где вечно предстоит Ему Пророк. Для земли только послан Премудрым и священный камень, и святейший Коран с небесного трона. И пустыни, и горы, и лес и поля одинаково любы Ему, по всего более Аллах любит пустыню и лес, где проявляется Его величие в каждой песчинке, в каждом дыхании. Старый Исафет не бывает в мечети, лес для него заменяет все: посмотрит он на небо, он видит очи Аллаха — звездочки, смотрящие на мир; посмотрит он вниз — пред ним земля — подножие трона Предвечного; посмотрит вокруг — шумит и дышит лес тем дыханием, которое вдохнул в него Творец. Ты не смейся над стариком, господин; он не искусен в науках, он не умеет читать в книге, но зато он читает волю Аллаха во всем; лес служит ему книгой и Кораном. Улем проклянет меня, я знаю, если я ему это скажу, но не проклянет меня Аллах за то что, как умею, молюсь ему под открытым небом, как велит сердце. Не из разума моего выходит молитва, но мне ее шепчет природа, мне ее шепчет мир… Сладкое слово молитвы слышится мне и в дыхании вечернего ветерка, и в стоне бури, и в раскатах грома, и в тихом шуме леса, и в пении птички, и во всяком дыхании, которое слышу я, когда начинаю молиться… Коран кладет час молитвы, я его не знаю; я молюсь, когда могу молиться, плачу, когда умею плакать, прошу, когда надо, радуюсь, когда у меня весело на душе. Прости меня за глупые речи, добрый господин!