Говоря сегодня ночью о предстоящей охоте на льва, Исафет, словно предчувствовал, что без него не обойдется. Дуар, деревенька пастухов, находилась верстах в двадцати от куббы, при выходе из большого леса, в диком ущелье.
Радостно и трепетно забилось у меня сердце при вести, что мне предстоит охота на льва. Чувство, понятное лишь охотнику, рисовало только битву и победу над могучим врагом, тогда как осторожность говорила о риске борьбы со львом. При первом же слове Исафета я согласился без колебаний, хотя в душе сомнения еще были очень велики.
После полудня в тот же день мы уже решили отправиться в путь, а потому отдыхали все утро, несмотря на то, что чудная погода и крики лесной дичи манили нас в чащу. Не роскошен был наш обед; куски мяса, обжаренного на вертеле без масла и приправ, овечье молоко, да горсть сладких фиников с прибавкой крохотной чашки кофе: это царский обед для лесовика и его гостей.
Сборы наши были невелики, потому что нам запасать было нечего, кроме пули в ружье, крепости для рук и мужества для сердца. Я и Ибрагим сели на своих борзых скакунов, а старый охотник — на крепкого и высокого осленка, древнего как и его хозяин. Лесная хижинка с пятью овцами осталась под присмотром двух собак, которые могли бы отразить при нужде не только гиену, но и леопарда.
Мы ехали по узкой тропинке, видимой лишь для Исафета, им самим проложенной в дебрях. Солнце стояло высоко на небе и своим ярким светом заливало всю землю; и небо, и воздух, и лес, и трава, все это светилось, блистало, отливало лазурью, золотом и изумрудами. Кони бежали хорошо, грудь вдыхала бальзамический воздух чащи, кругом было так весело, шумно и живо. Сумрачно ехал только Ибрагим, которого суеверие равнялось лишь его беззаветной храбрости. Не риск львиной охоты волновал моего верного слугу, а ничтожная потеря одного из талисманов, украшавших его шею. Этот талисман, сделанный из кости гиены, обернутой листьями дзебзеля (род Euphorbiaceae), играющего роль нашей разрыв-травы, имел могучую силу: предохранял от дикого зверя, от вражьей пули и козней врага. Нося на шей или груди могучий амулет, Ибрагим был непобедим; потеряв свою святыню, он становился если не трусом, то человеком, потерявшим веру в себя и свое счастье. Потерять охотничий талисман в тот день, когда идешь на смертный бой со страшным зверем, не может ничего не значить, рассуждал Ибрагим, и только обязанность следовать за мною, господином, которому он бородой Пророка поклялся служить, заставляла его решиться подвигаться вперед, хотя он был убежден, что ему угрожает смерть.
Долго зато отговаривал меня Ибрагим не рисковать нашей жизнью, когда судьба посылает нам такие предзнаменования; долго он приводил самые красноречивые доказательства тому. Но чем более он отговаривал, тем более я укреплялся в своей решимости; уже одно то, что Европеец не должен отступать пред врагом на глазах туземца ни в каком случае, заставляло меня не слушать сказок Ибрагима и доказать ему счастливым исходом, что Европеец не может ошибаться, не может бояться потери талисмана. В эти минуты убеждения я не бравировал действительно и не боялся ничего, но не могу сказать того же о часах, в которые отдавал отчет лишь самому себе.
Часа три, четыре пробирались мы лесом, который старый Исафет знал, как земледелец свою пашню и считал как бы под особым своим покровительством и надзором, а конца ему не предвиделось вовсе. Тщетно я наблюдал за растительностью, характером листвы и травы, распределением господствующих пород и другими приметами, известными охотнику и леснику; лес и не думал кончаться.
Исафет ехал впереди, углубившись, как видно, в созерцание чудной перспективы, расстилавшейся вокруг. Взор его с любовью перебегал то к дереву или кустику, то к выпорхнувшей птичке, то к пролетевшей бабочке, то к изумрудной травке или яркому цветку, вставшему пред ним своею красивою головкой. Ибрагим замыкал шествие, оставляя меня в середине, словно под наблюдением двух нянек и сторожей. Мое состояние было среднее между расположением духа Исафета и моего проводника. При одном взгляде на жизнь, кипящую вокруг, на чудную массу зелени, залитую сиянием, оживленную птичьими голосками, душа не могла не настроиться к светлому чувству, но зато одно воспоминание о цели нашего путешествия способно было охладить самые горячие порывы, особенно при взгляде на сумрачное лицо Ибрагима.
Часов восемь ехали мы уже лесом, когда он расступился, словно по мановению волшебного жезла. Мы были у выхода в длинную узкую луговину, стесненную сперва двумя стенами черного леса, а дальше каменными громадами, служившими преддвериями нагорной страны, уходящей далеко в пустыне.