Повеселел и мой Ибрагим, не столько при виде добывания таинственных пуль, сколько потому, что он добыл новый охотничий (хеджаб) талисман от одной корявой старушонки, похожей более на кору дерева, чем на подобие человека.
К сожалению, ни пули Исафета, ни могучий хеджаб не могли вполне успокоить меня и сделать более хладнокровным, и я волновался, как ученик пред экзаменом, когда решается его дальнейшая судьба. Страх, внушаемый львом, так опасен, что он остается надолго даже после того, как минует опасность, и это видно не только на человеке, но и на животных. Обитатели деревушки знали, что каждую ночь может появиться страшный враг, против которого они бессильны, и трусили его; по я не понимаю, отчего же так беспокойны были целый день даже животные, которые едва ли ожидали нового пришествия льва. Они, разумеется, все еще не могли освободиться от ужасного кошмара, поразившего их в последнюю ночь, а потому то неистово бегали и, бросались по дзерибе, словно стараясь убежать, то сбивались в кучу и жалостно взывали о помощи; никогда я еще не видал более испуганных животных.
В ожидании ночи я разгуливал по деревне и ее окрестностям, присматривался к быту и жизни бродячих населений. Много доселе я видел кочевых селений, но ни одного беднее Кеффр-Дзауйа. Грязь и нищета были до того поразительны, что в их хижинах даже ко всему привычный путешественник высидеть не мог. Кроме кучи грязного тряпья, овечьих шкур, кишащих паразитами, да грубых глиняных сосудов и тыкв для хранены воды и молока, ничего в них не было, что напоминало бы о человеческом жилье. Синие рубахи и белые гандуры у многих были единственной одеждой и носились до того, пока не истлевали на плечах, никогда не сменяясь, не подвергаясь стирке. Даже лица своего не любит мыть номад, не только тела, а потому, живя постоянно со скотом, проводя полузвериную жизнь, он, разумеется, грязен до отвращения и любопытен разве только, как этнографический тип.
Непривлекательны были снаружи и внутри каррубы Кеффр-Дзауйа, но зато окрестности их были великолепны. Удачное положение становища между выходом из огромного нагорного леса в узкую, но покрытую изумрудной травою долину, запертую могучими каменными громадами, и преддверие горной страны, превращали его в райский уголок, где жители могли только благоденствовать, а не пухнуть от голода и тонуть в нищете.
Узкая долина, Уади-Дзауйа, уходила к северу в самое сердце гор, суживаясь в дикое ущелье Баб-эль-Мои, Ворота Воды, как его называли туземцы. В пору весенних дождей здесь бежит быстрый поток, сметающий все на пути и погубивший не одного путника с его верблюдом или ослом, не один десяток черных овец зазевавшегося номада.
По ложу этого притока я и пробрался к «Ворота Воды» в сопровождении своего Ибрагима.
Высокие, гладкие, как стена, скалы приняли нас в свои холодные, темные объятия; широкий купол неба сузился в узкую голубую ленту; нога стала оступаться среди нагроможденных потоком камней, и мы из прекрасной долины очутились в диком ущелье. В боках его были изрыты пещеры на высоте двух аршин от поверхности земли, по видимому, высеченные искусственно; одна из них своею величиной особенно заинтересовала меня, а любопытство туриста заставило проникнуть туда, несмотря на отговаривания Ибрагима. Взобравшись на уступ скалы на уровень с пещерами, я выстрелил в их темное зияющее отверстие из предосторожности, чтобы выгнать оттуда гиену, шакала или другого хищника, с которыми было бы неприятно встречаться в темных узких подземных переходах в толще могучей скалы. Огарок свечи, всегда имевшийся у меня с собою, был ущемлен между расщепами палки, и я смело полез согнувшись в пещеру, оставив Ибрагима прикрывать мой тыл.
Два-три поворота пришлось мне сделать согнувшись в бараний рог, а потом я уже полез свободно на коленях при помощи локтей. Кроме сброшенных шкурок змеи и несколько летучих мышей, отчаянно бросавшихся на меня и кружившихся около свечи до того, что обжигали крылья, я не встретил ничего интересного в подземыых ходах, пока не уткнулся в слепой ход пещеры. Вернувшись назад, я увидал вправо небольшую вторичную, почти овальную пещеру, в которой что-то белелось при бледном мерцании моего жалкого светильника.
Первым движением моим было приготовиться к защите, еще не зная с кем и чем приходится иметь дело. Страхи мои были не только напрасны, но и смешны, потому что предо мною предстала скоро огромная куча костей, словно умышленно схороненных в сердце каменной скалы. Осматривая внимательно эту странную находку, насколько то было возможно при моих условиях, я скоро убедился, что это были кости животных, по преимуществу овец, быков, коз и антилоп, очевидно, послуживших жертвой какому-нибудь хищнику. Человеческих костей я не нашел вовсе, несмотря на все свои старания. Все кости были более или менее раздроблены и носили на себе характер если не древности, то некоторой давности; так что с уверенностью можно было бы сказать, что страшный хозяин этого подземного каменного жилья уже давно перестал существовать.