Нс успел еще я хорошенько анализировать кости, что было моею вечною слабостью, как послышался призывной выстрел Ибрагима, показавшийся мне простым ударом бича и отдавшийся до пяти раз в извилистых переходах подземелья. Я поспешил бегом к выходу, оставив свои остеологические изыскания, при чем бешено летавшие летучие мыши чуть не выхлестали мне глаза.
Выбравшись из толщи скалы на белый свет, я увидал своего Ибрагима в нискольких десятках саженей от пещеры, что-то внимательно рассматривавшего на земле. Мой проводник, оказалось, нашел львиный след, и, заподозри в, что пещера, куда я полез, служит обиталищем могучего зверя, поспешил вызвать меня оттуда в смертельном страхе за мою судьбу. Мы наклонились оба над следом страшного врага, и что-то особенное, трудно передаваемое наполнило мое сердце, которое болезненно сжалось. Широкий, полусферический, с легкими впадинами от когтей, он вырисовался в одной проталине на мягком суглинке, залегавшем между камнями ложа потока. Я поспешить сообщить результаты своих изысканий в пещере Ибрагиму, и лицо его покрылось смертною бледностью, сколько это возможно для смуглого Араба.
— Бежим отсюда скорее, господин, — заговорил полушепотом мой проводник, переменяясь в лице, — пока он не пришел. Эль-эсед недалеко, это его дом и теперь наступает львиная ночь. Аллах предает нас в его зубы и когти!
Несмотря на неподдельный ужас Ибрагима, я не разделял его опасений, твердо убежденный, что пещера не могла служить обиталищем нашего льва, как мы называли хищника, которым уже несколько дней были полны наши мысли, наши чувствования.
Не для бравады пред струсившим Арабом, а просто из твердого убеждения, чтобы доказать Ибрагиму, что он ошибается, я молча полез снова в пещеру, прибавив только, как бы мимоходом, что если он трусит, то может идти в Кеффр-Дзауйа. Мое твердое решение подействовало на Араба, и он остался у входа в пещеру сторожить меня, хотя и не мог скрыть легкой бледности, белившей его темно-смуглое, бронзовое лицо. Я заметил, скрываясь во мраке подземелья, что мой проводник осматривал курки своего ружья и переменял средний заряд на высший.
Через десять минуть я вылез из пещеры, и мы вместе отправились в деревеньку, так как солнце было уже близко к закату. Разговор наш, разумеется, вертелся на только что пережитых впечатлениях. Мой рассказ о костях, виденных в пещере, поверг в страшное смущение Ибрагима, и он клялся Богом, уверяя меня, что найденные мною кости были останки человеческие, так как кровожадный лев сносит в свою берлогу кости людей, растерзанных им в лила эль-эсед, львиные ночи для того, чтобы укротить жажду крови, не дающую ему покоя. Мои убеждения, разумеется, мало действовали на суеверного Ибрагима.
Мы вернулись в Кеффр-Дзауйа, когда там все готовились к событиям ночи, будто к страшному, смертному бою. Все мужчины, даже и не думавшие принимать участие в охоте, приготовляли оружие, даже такое невинное как кинжалы и пращи; тогда как женщины оправляли свои стада. Исафет бродил молча по дзерибе, как будто стараясь проникнуть в намерения врага. Между тем солнце уже было близко к закату. Удушающий дневной жар спал уже давно, легкая прохлада тянула из горного ущелья, струйка бальзамического воздуха неслась от леса по ветерку, захватывая по дороге благоухание мирта и срывая одуряющий аромат с розовых губок цветущего олеандра. Птичий хор, словно провожая солнце, переливался на все лады, то отзванивая серебристыми колокольчиками, то отсвистывая звучною флейтой, то пересыпая тихою мелодией, где только музыкальное ухо могло различать основные тоны. Попрятались юркие ящерицы, живее заползали змеи, забегали лесные мыши, а из под соломенного навеса вынеслись два-три нетопыря.
Золотом, пурпуром, лазурью и багрянцем озаряло еще солонце верхушки уже темного внизу густого леса и бросало снопы разноцветных лучей там и сям по зубчатому рельефу гордо поднимавшихся к небу горных громад. По склонам их и у подошвы уже лежали огромные непросветные тени, а эти яркие золотые, серебряные и пурпуровые пятна на темных боках казались блестящими украшениями на черном как ночь плаще, наброшенном на засыпающую землю. Как в гигантском калейдоскопе, заиграли еще цветные лучи, судорожно дрожали светотени на изрытых склонах горных громад, и сперва лиловая, а, потом темная тень победила свет и легла густым покрывалом от основами гор до вершин. По яркой бирюзовой синеве неба ползли еще, как гигантские страусовые перья, слегка обрызганные пурпуром, золотом и кровью, клубы облачков, но вот потемнели и они по мере склонения к надиру, и темная лазурь сменила светлую бирюзу на купол безоблачного неба. Без сумерек, без агонии дня, без мерцания, покрывало ночи легло над миром, опустившись на землю темною пеленой, а к небу поднявшись легким флером, прозрачным и густым в одно и то же время…