— Мы идем, Искандер — проговорил старый Исафет, обращаясь ко мне и показываясь из шалаша, строгий и величественный, с блистающими огнем юношеского жара очами и верною кремневкой в руке; у ног его увивалась небольшая собака; на ней не было видно ни одного амулета, но зато одна запасная заколдованная пуля помещалась у него за щекой, тогда как другая сидела в дуле его старого ружья. Исафет подал две пули и мне, показывая знаком употребить их в дело. Нехитрый умом старик не догадывался, даже видя мои готовые патроны, что я при всем своем желании не мог воспользоваться магической пулей для своей казачьей берданки. Взяв пули из рук Исафета, я положил их в карман и в два приема зарядил свое оружие тем же способом, как и всегда, не прочитав даже ни одной зурэ (стиха) из Корана, как то делали, заряжая ружья, оба мои араба.
— Не на зайца и не на трусливую гиену мы идем, господин, — строго заметил старик, — не храбрись, мой сын; проклятый, — да разразит его Господь, — в эту ночь не знает пощады. Ты знаешь ведь, что наступает лиля эль-эсед, львиная ночь. Мы теперь будем в руках шайтана, Аллах отступается от нас, предоставляя нам одним ведаться со зверем. Вложи добрые пули в ствол твоего хитрого ружья. Бe исм миллахи (во имя Божие!) Самехуни я сиди (извини меня, господин), но послушайся старика; он любит тебя…
Все обитатели деревни столпились вокруг нас, наблюдая за каждым нашим движением, призывая благословение Аллаха на наши головы и наше оружие. Абиод и четыре его товарища — лучшие стрелки в деревне, шептали длинные молитвы и целые зурэ из Корана, мой Ибрагим — тоже. Имя Пророка было у всех на устах. Только я, нечестивый гяур, не освящал уст своих стихами небесной книги и произнесением 99 имен Аллаха, обеспечивающих успех. Мысли нечестивого Франка были далеки и были ближе к небу и звездам, чем к Корану и заклинаниям. Я не знаю, что руководило мною, но отнюдь не желание рисоваться своим неверием, когда я, вынув обе заколдованные пули из кармана, бросил их далеко, давая тем понять собравшимся, что европеец не нуждается в заклинаниях и колдовстве, где должен надеяться на самого себя.
Сперва громкий крик недоумения, потом глухой ропот пронесся по толпе.
— Аллах архамту (помилуй, Господи)! — воскликнул пораженный Исафет.
— Ла джаиб (это удивительно)! — повторил два раза изумленный не менее Ибрагим, остолбеневший от моего поступка.
В страшном колебании стояли и мои арабы, и избранные стрелки, и вся растерявшаяся толпа.
— Кэидам, я ахуане, бе исм миллахи (вперед во имя Божье, мои друзья)! — проговорил я как мог громко и пошел к куббе, где была назначена наша засада.
Гром добрых пожеланий и благословений раздался нам во след, потому что увлеченные примером и ободренные именем Божьим мои спутники бросились по одному слову, уже не заботясь о брошенных магических пулях.
— Аллах агаш вучаш минак, вахиат эль расуль (пусть Бог все злое удалит от вас и помилует вас во имя Пророка)! Аллах архамту (Господи помилуй)! Раббэна шалик (да сохранит вас Господь)! Аллах мяакум (Бог с вами)! Бe исм миллахи! — провожали нас.
— Хауэн аалейна я Аллах (помилуй нас Господи)! Аллах керим (Бог милосерд)! Ия Аллах джиеб эль фередж (пошли нам спасение Господи)! Аус минь билляхи (спаси нас, Боже)! — отвечали мои спутники, отправляясь на свои посты.
Потрясающий крик напутствий, думалось мне, поразил бы и льва, еслиб он теперь был недалеко, и хищник, вероятно, не осмелился бы тогда нападать на такую шумящую толпу. Как-то дико и грозно висели в воздухе эти гортанные фразы, эти резкие выкрики, которыми нас провожали словно на смерть.