От сибирской тайги до пальмовых рощ в оазисах африканской пустыни, от дальнего Севера до знойного Юга, от полярных стран до тропического пояса, мне знаком этот зеленый мир, как может быть он знаком человеку, жившему в нем, любившему его от юности и ставшему лесным бродягой. Дикий, мрачный, угрюмый, обросший мхом, как старик, сосновый лес нашего Севера; рощи карликовых берез и таловых кустов полярной тундры; веселое кудрявое чернолесье, дубовые, буковые и кленовые чащи, рощи слив, кипарисов, апельсинных и лимонных дерев и чудные колоннады пальмового леса, — все это, правда, разнообразные формы, но хранящие тот же характер в основных чертах; все это тот же лес, разнообразный, как и сама природа, живое вместилище жизни на всевозможных ступенях развития, начиная от протиста и кончая разумным существом.
Кто живет постоянно среди природы, среди этого моря зелени, на того лес кладет свой отпечаток, не скоро стирающийся в водовороте жизни; фешенебельный человек скажет: отпечаток дикости, а человек здравомыслящий: отпечаток силы, энергии и физического здоровья. Кровь лесного обитателя окислена чистой атмосферой леса, насыщена силами, взятыми прямо из природы, напоена частицей мировой всеобъемлющей жизни.
Обитателям тесных, душных городов, со впалою грудью, высохшей кожей и дряблыми мышцами, с зачатками старости в молодые годы, с задатками наследственных расстройств, не сравниться здоровьем с крепким обитателем леса. Хвалясь высоким умственным развитием, своею культурой, сведшею жизнь на нервную форму, благодаря которой мы живем больше нервами, чем мышечной силой, мы посмотрим, пожалуй, свысока на взрослое дитя леса, вскормленное его соками, найдем в нем выродившегося человека, но не можем не позавидовать его здоровью.
Быть может, настанет время, когда ослабленное вековою культурой тело, переутомленный мозг, пониженная способность к воспроизведению высококультурного человека — дадут не плюс в мировом прогрессе, а тот минус, с которого должно начаться перерождение, если не вырождение человечества. Свежие, могучие органические силы, которые скопляются теперь веками в племенах, еще не тронутых цивилизацией, придут, быть может, на помощь к погибающему человечеству, а свежая, юная, горячая кровь придаст новую жизнь ослабленному телу, новую энергию увядшему «культурному человеку».
Полудикая жизнь в лесу, кочевание, опасности, лишения, труды, охота, все это не может интересовать культурного человека, да ему и не по силам переносить их, как лесному бродяге не вынести мозгового напряжения, двенадцатичасовых сидячих занятий, кабинетной работы, мертвящей тело. Культурному человеку, быть может, непонятно, и дико, как можно увлекаться зверованьем, кочевкой, бивуаками под открытым небом, охотничьей судьбой, словом, полудиким образом жизни, но мне кажется, что и он нашел бы в нем и поэзию, и прелесть, и смысл, если бы мог и умел перенестись в чуждую для него сферу хотя бы мыслью или во сне…
В самом деле, ведь и культурный человек весной идет на дачу поправляться, отдыхать после усиленного зимнего труда, набирать себе здоровья, силы и крепости для нового труда, новых лишений, чтобы потом зимой опять вертеться, как белка в колесе. Пойдемте же со мною подальше даже от дачи, кажущейся вам чуть не дикою дебрью, краем цивилизованного мира, горизонтом сферы, в которой протекает ваше существование; полетим мыслью в глухую чащу настоящего леса, настоящей дебри, где ничто не напоминает о прославленной культуре, и постараемся хотя на минуту забыть будничную деловую жизнь с ее тяжелой рутиной, ее подавляющего свободу тела и души мишурою светскости. Вдохнем прежде всего поглубже бальзамический воздух зеленого леса впалою грудью, расправим попривольнее дряблые мышцы и с умом, готовым верить, сердцем, готовым ощущать, окунемся в лоно природы, которая приласкает тебя как мать своею красотой, своим величием и своими обновляющими объятиями.
Представьте себе, что вы мчитесь на борзом скакуне в горном лесу притропической Африки, что за вами следует лишь Араба, ваш проводник, что над вами одно лазурное небо Востока, а вокруг вас — море зелени, где таятся юркие обезьяны, гибкие пантеры и порой рыкают львы, словно вызывая на бой человека, осмеливающегося забраться в их заповедные чащи.
Глаз не успевает насмотреться на те переходы зеленых цветов и тонов, которые представляет эта густая, сплошная масса леса разнообразных пород. Темные стройные кипарисы, горделиво выпрямленные кедры, изящная туя, кудряволистные дубки, могучие каштаны, ярко-зеленые вязы, платаны, орешина и дикая груша перемешиваются между собою, сочетаясь друг с другом во всевозможных пропорциях. Рядом с могучим пробковым дубом, сажени две, три в обхвате, ютится лапчатолистная фига; кусточек лавра или акации рядом с группой темных кипарисов; густою кущей теснятся мирты и тамариски под тенью дикого каштана; обвитые хмелем и повиликой возвышаются бледно-зеленые оливы, а по течению лесных ручейков, распространяя одуряющий аромат своими розовыми головками, густою полосой идут гибкие олеандры и серебристые ивы. Смотришь-смотришь на эту зеленую чащу, и глаз утопает в ней, но различая деталей, но разделяя их по частям. Масса зелени, масса жизни, масса скрытой энергии, вот что представляет собою лес…