Но он явился не сразу.
Из-за зубчатой линии Джебель-эт-Галя выглянул серебристый серп луны, робко поднялся на небе и тихо покатился по своему матово-лазурному пути; ясные звездочки поубавили и поукоротили свои лучи, другие совершенно сплыли в голубом эфире и пропали в надзвездной глубине; легкая фосфорическая мгла пробежала по всему небу, придав еще более жизни и прозрачности темно-голубой лазури и подернув ее легким воздушным налетом.
Над сонным дуаром и тихой дзерибой неслышно летали и реяли нетопыри; их слабый писк был слышен лишь уху прислушивающегося охотника; с легким всхлипыванием вместе с ними реяли и козодои, ловя своими широкими ртами небольших ночных бабочек, проносившихся над верхушками кактусов, и долгоножек, весело кружившихся в пронизанном лунным сиянием воздухе; где-то вдали раз-другой жалобно хныкнул шакал, ему отвечала гиена, и оба снова умолкли… Тихо, мертвенно тихо!
Шум лесной жизни сюда доноситься не мог, а дикие гранитные скалы, покрытый бедной растительностью, не могли звучать мелодичными криками жизни, как дремучая чаща леса. В полусне несколько раз просвистал меланхолический дрозд, громко и глухо крикнула где-то в горах вещая кукушка, и этот знакомый голос перенес меня на родину, в северные леса, на волчьи сидьбы, охотничьи тропы, пасти и засады.
Сколько раз я сиживал в таких же шалашах, подкарауливая волка, лисицу, изюбра и лося, или подслушивая токование тетеревов светлой майской ночью, свист стучика-бекаса и верещанье перепелов! Сколько раз сладостно замирало охотничье сердце, сколько раз я проглядывал все глаза, прослушивал уши в засадах, но никогда ничего подобного я не ощущал, как в эту тихую лунную ночь, даже пробираясь мимо медвежьей берлоги и волчьих логовищ!
Маленький пес Исафета, Абу-Кельб, тихо лежавший в ногах, показался мне верным Полкашкой; вместо куббы я видел шалаш из еловых ветвей и соломы; вместо дзерибы — полянку, где тянут вальдшнепы, где токуют тетерева, а зимней порой приходит повыть на луну серые «лесные бояре»…
Молча, погрузившись в свои размышления, сидели мы вперив глаза в ограду дзерибы, слегка посеребренную луной. Который час мы уже сидим поджидая его, но он, как важный гость, медлит явиться на пир, к которому мы столько готовились! Но вот, кажется, и он… и от сердца как будто что-то оторвалось..
Абу-Кельб вдруг приподнялся, вскочил на все свои четыре лапы, повел короткими ушами, потянул влажным носом и попытался заворчать… Но звук, казалось, застрял у него в пасти, и он, поджав хвост, забрался на старое место в ноги мне и Исафету, стараясь забраться подальше и дрожа всем телом…
Еще две минуты абсолютной тишины, и окрестность застонала… Словно из земли раздался этот громовой стон, как будто исторгся он из каменной груди исполинских гор; быстро оборвавшись на полутоне, он с удвоенной силой повторился вновь и оборвался опять, разносясь по ущелью, нагорным кручам и замирая в каменных объятьях. Смолкло все опять, как будто тишина ночи не была нарушена ничем, но, казалось, вокруг не было и признака жизни…
Ни летучих мышей, ни козодоев, ни даже бабочек я не видел над дзерибой; ни сова, ни шакал, ни гиена не надрывались в ущелье; ни свист дрозда, ни писк проснувшейся птички не нарушал зловещей тишины, как будто для того, чтобы дать время тишине родить гром.
При бледном свете луны глазам представилась печальная картина смертельного страха, который объял все население дзерибы. Как от удара электрического тока все животные: овцы, козы, коровы и ослы сбились в беспорядочную кучу посередине своего загона, дрожа всем телом и прижимаясь друг к другу, словно ища в этом защиты. Я видел, как могучий бык, доселе мирно пережевывавший траву в углу дзерибы, нетвердой походкой, шатаясь, вытянув морду, отошел к середине; я видел, как бешено залягался до того тихий ручной осел, привязанный к кактусовому пню, стараясь оторваться от привязи, и как потом, видя невозможность, замер на месте, дрожа всем телом, подгибая колени и опустив голову, даже длинные уши. Я видел также страх наших мавританских скакунов, не боявшихся пантеры. Привязанные у одной из хижины недалеко от нашего шалаша, они подпрыгнули на своих местах при первом реве могучего зверя. Взвившись на дыбы, бешено фыркая, роя землю ногами и ударяя коротким хвостом о крестец и бедра, они бились как бы в агонии, не имея возможности сорваться. Какою дикой скачкой помчались бы они, если б им была дана теперь свобода!
Я посмотрел на своих спутников, но на лицах их нельзя было прочесть ничего похожего на страх или смущение. Проснувшийся от дремоты Абиод поправил кремень на своем ружье; Ибрагим слегка привстал, и в красивой позе ожидал момента появления врага; глаза старого Исафета блистали, как у самого льва. Гордо выпрямившись, наладив свое ружье, он был готов на все, хотя бы на него ринулся весь лес со всеми его обитателями.