— Лилаэс-сбаа (львиная ночь) пришла, — говорил он нам шепотом; — с ней приходит и лев. Будь это марафиль (оборотень) или сами, шайтан (дьявол), я знаю, что Аллах предает нам в руки проклятого… Мы победили… Посмотри, три светляка кружатся над быком; это его судьба предназначила сегодня в жертву, также как предназначила она и льва в добычу охотникам. Слышишь песнь атефа (какая-то небольшая ночная птичка, которой определить не могу); он предвещает врагу смерть, а нам обещает победу…
Прошло несколько тяжелых, томительных минут вслед за вторым рыком льва, но ничего не было слышно; все приготовились снова слушать голос «возмутителя ночи».
— Эль-эсед еще далек, — проговорил опускаясь на землю Исафет, он еще даст о себе знать; он не подкрадывается тихо как пантера, зная свою силу в эту ночь.
Молча уселись мы, ожидая, что будет. Превратившись в слух и зрение, я старался не думать, не анализовать своих ощущений, а прислушиваться и наблюдать. Часы показывали ровно половину двенадцатого. Луна уже всплыла довольно высоко над горизонтом и облила всю дзерибу матовым сиянием, позволявшим кое-что видеть и различать. Вокруг нас, погруженные во мрак, стояли каменные громады, озаренные кое-где на склонах слабым сиянием неполной луны, представляясь покрытыми полупрозрачной дымкой пронизанной поровну светом и темнотой; ни абрисов, ни рельефов нельзя было видеть: темные и светлые массы стояли на горизонте; такой же массой представлялся и лес, тонущий в полупрозрачной мгле поднимающегося тумана, пронизанного слегка лунным сиянием. Весь дуар, казалось, заснул в безобразной массе хижин, представлявшихся кучами хвороста и соломы, хотя кое-где на бледном отсвете месяца вырисовывались тени, как видно, обитателей этих шалашей, со страхом и трепетом наблюдавших за появлением льва.
Прошло еще несколько минут, и лев заревел опять, давая тем знать о своем приближении.
То был настоящий рев, раскат грома, рыканье полумифического существа, не похожий на тот стон, которым он только что нарушил ночную тишину. Это рыканье отдавалось от земли, неслось по воздуху, отзвучиваясь, казалось, от скал и от деревьев, от стен хижины, от самого глиняного пола, на котором мы сидели. Грозное и ужасное, потрясающее и непонятное, оно, казалось, наполняло все, представляясь не звуком исходящим из груди животного, но голосом природы. Делалось больно даже в ушах при этом гуле, растягивавшем барабанную перепонку, наполнявшем ухо неравномерными колебаниями воздушной струи.
Начавшись на низкой ноте, львиный рев повысился на октаву, потом опять спал и повысился снова. Представьте себе глухой, хрипло-задыхающийся звук, предшествующий кашлю чахоточного, выходящий из опустевшей груди, но усиленный в сотни раз и то подымающийся, то опускающийся на целые октавы, и вы получите некоторое понятие о львином рыкании, колебание которого придает ему характер громовых раскатов, обусловленных еще отчасти тем, что лев рычит, опустив голову к земле. Порой кажется, что рык ослабевает, как-бы замирает, глохнет, хрипнет, перерывается и потом вдруг повышается сразу до такой высоты, что, кажется, разрывается грудь могучего зверя, и что он надувает не легкие, а огромную бочку.
Далеко вокруг разносило эхо львиный рык; отдаваясь, консонируясь, перекатываясь, дробясь и замирая в горных ущельях, оно получало еще более ужасающий, громовой характер, пред которым казались ничтожными все другие звуки на земле. Только рев урагана в горных теснинах или на Океане можете сравниться с гремящим в горах львиным рыком; другого сравнения я не знаю.
«Все живое трепещет, когда ревет эсед», говорят арабы, не трепещет только бульбуль, который можете своим мелодичным пением прогонять дьявола, утишать бурю и укрощать льва. Бульбуля не было около нас, а потому все живое действительно трепетало. Глаз невольно отворачивался при виде смертельного страха, напавшего на всех животных, кучившихся в дзерибе; несколько минут, казалось, они замерли, прижавшись друг к другу, превратившись в камень, а затем вдруг бешено заметались по дзерибе, словно ища выхода. Я никогда еще не видал животных в таком ужасном и вместе в безвыходном положении. Убедившись в невозможности уйти из ограды, они с жалобным криком, исторгающимся действительно из объятой ужасом груди, снова столпились в беспорядочную кучу в конце дзерибы. Молодой бык хотел отойти от кактусовой ограды в круг столпившихся животных, но силы изменили ему от ужаса, ноги подкосились, и он припал к земле. Три светляка продолжали кружиться над ним, как будто действительно отмечая жертву. Два красивых наших коня стояли теперь на привязи и казались замершими на своих местах; вглядевшись пристальнее, можно было заметить, что не было жилки на их благородном теле, которая не трепетала бы от страха. Подергивались слегка уши, сжимались широко раскрытые ноздри, по шее, спине и крутым бедрам перебегали трепетные волны смертной дрожи, судорожно подергивались конечности, как-то нервно двигались их короткие хвосты. Даже собака, лежавшая у наших ног, дрожала заметно для глаз; шерсть ее подымалась дыбом, горло сжималось до того, что она не могла произвести ни одного звука, хотя и пыталась неоднократно.