Одни люди мои были невозмутимы; они знали, что лев предан судьбой в наши руки, и ожидали грозной минуты, когда решится участь возмутителя ночи. Только у меня, которого не успокаивали ни талисманы, ни магическая пуля, ни три светляка, ни писк атефа, не было такой уверенности, и я ждал появления льва, как грозного боя, в котором ставится на карту одинаково наша судьба, как и нашего противника.
Он медлил по видимому идти на бой; не двигались на своих местах и мы, готовясь каждую минуту принять вызов могучего врага. Грозный дикий рев его стал ослабевать, перерываться; в горле страшного животного как будто начались спазмы; рев перешел в стон, хрипение, кашель, злобное ворчание и, наконец, замолк совершенно.
— Аллах архамту (Господи помилуй!) — прошептал Абиод, — эль-эсед идет… Он уже недалеко…
Что было со мною в эту минуту, я не припомню теперь; анализировать трудно в такие потрясающие моменты жизни, но знаю однако, что я готов был на все… Судорожно и крепко сжали руки берданку, выставившуюся из щели хижины, как и остальные три ружья; осторожно, но быстро я поставил ее на взвод и, затаив дыхание, ждал врага.
Направо от нас, за кактусовою оградой дзерибы, послышались тихие, но тяжелые шаги, как будто кто-то, ступая бережно, подкрадывался к нашему шалашу; хрустнула ветка под невидимой ногой; что-то похожее на тяжелое сопение послышалось оттуда; ружье Исафета повернулось по направлению звука, слегка повернулись туда невольно и наши стволы; луна блеснула на них, и мы поспешили их втянуть к себе.
Тяжелые шаги послышались еще ближе к нам, но уже не справа, а прямо пред нашими глазами; ружья наши следовали автоматически по направлению звука. Прошло еще две, три страшные потрясающие минуты… Лев ходил вокруг нас, отыскивая место, где удобнее он мог перемахнуть через кактусовую ограду прямо в дзерибу, где скучилась в смертном страхе его полуживая добыча. Я сильно напрягал зрение, чтобы не просмотреть могучего прыжка, но все было напрасно… Лев не показывался, хотя временами, казалось, слегка колыхались кактусы, образующие живую изгородь загона, и слышались чьи-то тяжелые шаги. В мертвом молчании сидели мы, наводя свои ружья по направленно тихого шума, слыша собственное дыхание, биение сердца своего соседа, не только-что жужжание москита…
Звуки львиных шагов замолкли… еще мгновение, — и огромная масса с легким шумом, словно гигантский мяч, перескочив через ограду, ринулась с вершишь кактусов в середину дзерибы и грузно упала на что-то мягкое, живое… Страшная, роковая минута наступила… Дикий, пронзительный предсмертный крик агонии раздался вслед затем, скучившееся среди загона стадо шарахнулось в сторону, и нашим глазам саженях в десяти представился огромный лев, сидевший на поваленном сильным прыжком молодом быке.
Сердце во мне екнуло и судорожно сжалось не столько от страха, сколько от внезапного появления могучего зверя на арене боя… Мне казалось дотоле все еще невозможным, чтобы такое грузное животное, как лев, перелетело словно клубок через полуторасаженную колючую ограду с такою легкостью и не произведя ни малейшего шума.
Луна как-то ярче осветила ужасное, потрясающее зрелище, которое мы созерцали секундами, казавшимися, если не часами, то десятками минут… Словно на окровавленном троне сидело могучее животное на опрокинутой добыче, терзая ее шею, грудь и бока страшными когтями, глубоко впивавшимися в живое мясо… Огромная мускулистая голова, казавшаяся еще громаднее от могучей шеи, длинной темной гривы и широкой груди, сложенной из одних мускулов, и озаренная двумя фосфорически блестящими точками, метавшими по временам искры; могучие, словно кривые рычаги, работавшие лапы, и все дышавшее дикой энергией и силой стальных мышц, гибкое упругое тело с длинным крепким хвостом, ударявшимся с некоторой силой о крутые бока, — вот что представлял в эти минуты варварийский лев. Занятый работой страшных челюстей, он только ворчал не то от гнева, не то от наслаждения, а его окровавленная пасть, дико блестящие на луне глаза и колыхавшаяся тихо грива делали его ужасным не царем, а тираном зверей.