Любопытство ли натуралиста, пыл ли молодого охотника, или струнка, присущая лесному бродяге, говорили во мне в эти мгновения, но я без особенного страха, как бы остолбенев, рассматривал красивое и вместе грозное животное. Но недолго продолжалось мое созерцание льва и его окровавленной добычи, легкое условное шипение раздалось над моим ухом из уст Исафета, и четыре выстрела почти одновременно огласили окрестность.
Вспыхнули огоньки на кончиках стволов, выставившихся из куббы против страшного врага, вздрогнула ее жидкая стенка, густой пороховой дым закрыл от нас на время и льва, и дзерибу с мечущимся в смертном ужасе скотом. Гулко отдались в горах наши выстрелы, прокатившиеся далеко по ущелью, и какое-то особое, понятное только охотнику, чувство охватило нас после залпа, исход которого еще был неизвестен, но коего неудача могла быть роковой для нас. Могучий лев одним прыжком был бы у нашего шалаша и раскидал бы в секунду жалкие его стенки, добираясь до охотников, осмелившихся беспокоить его. Пять, шесть секунд прошло всего в это время, но целый хаос ощущений успел пробежать в моей голове. Мне казалось, что мы промахнулись, что лев бросается на нас, казалось, что слышу уже его горячее дыхание, ощущаю его острые когти на своих плечах… но в эти мгновения мне было вовсе не страшно, мне хотелось борьбы, я увлекался боем, как увлекается воин в пылу кровавой сечи, забывая о смерти и ранах.
Сквозь густую пелену порохового дыма сперва не было ничего видно, и слышались только страшные звуки, похожие не то на ворчание, не то на глухое хрипение; потом из рассеявшейся мглы показалась фигура льва, уже не лежавшего на своей добыче, но гордо выпрямившегося во весь свой рост и грозно глядевшего прямо на нас, словно вызывая ближе на бой, лицом лицу, а не из тайной засады. Насколько позволял нам слабый свет луны, видно было, что широкой покатый лоб и грудь страшного животного были облиты кровью, и оно не могло двинуться с места.
— Эль-эсед не уйдет, благородный господин, — громко произнес Исафет, — смерть — его удел. Эль хамди лиллахи! стреляй еще!
Моя быстро заряжающаяся берданка и запасное ружье Исафета дали еще залп в широкий лоб льва, гордо и презрительно смотревшего в лицо смерти и на своих позорно спрятавшихся врагов… Сколько жизни и энергии еще виднелось в этих горевших от ярости и боли глазах, сколько силы еще таилось в этих как бы из стали вылитых туловище и ногах, еще вонзавших свои длинные когти в мясо повергнутой во прах последней жертвы!
Прошло еще два, три мгновения; на сердце у меня стало как-то тяжело; мне казалось, что мы незаконно стреляем в животное уже умирающее, не давая ему спокойно умереть; мне казалось, что я присутствовал на бойне, убивая исподтишка беззащитного против нашего оружия зверя, принявшего брошенный пулей вызов…
Когда рассеялся пороховой дымок, гордый лев лежал на трупе окровавленного быка, смешав свою кровь с кровью роковой добычи. Дикий крик радости раздался вокруг меня, и я поспешил вслед за Исафетом вылезть из шалаша, где просидел столько часов. Вслед за нами вышли из засады Ибрагим с Абиодом, а также четыре номада, сидевшие с флангов и не успевшие даже разрядить своих ружей, о чем, кажется, они нисколько не грустили.
Все было кончено: могучий лев не существовал более; его не спасло даже покровительство шайтана во львиную ночь. Маленькая птичка, две падучие звезды и другие соображения давно предсказали Исафету роковую судьбину льва, несмотря на то, что он был не простой, а полуоборотень, сер’ирмафил, как его называл старик.
Маленькая собачка Абу-Кельб, словно понимая случившееся, выбежала тоже из-под ног и с громким победным лаем бросилась к трупу убитого льва. Осторожно подлетела она, боясь даже бездыханного трупа того, кто потрясал четверть часа тому назад своим рыком и землю, и лес, и горы окрест лежащие. Долго облаивала она падшее животное, потом начала обнюхивать и только, наконец, вероятно, убедившись в его смерти, осмелилась потеребить за хвост. Тогда уже стало несомненно даже для труса, что лев убит наповал.
С особенным чувством подошел я к окровавленному распростертому трупу царя зверей. Могучее животное и умерло в такой же величественной гордой позе, в какой я его видел в последний раз, как храбрый боец, выпрямившись, глядя в глаза смерти. Голова его была откинута назад; страшные когти еще вонзены в тело убитого быка; грудь высоко поднята, а тело лежало, красиво перегнутое на крутых боках добычи. Две страшные раны зияли на его широком лбу, но ни одна из них не была абсолютно смертельна, хотя все вместе они и прикончили льва. Одна пуля засела в груди и одна перебила лопатку правой передней ноги; эта то рана и не позволила сделать смертельно раненому животному страшный прыжок в минуты агонии. Две чьи-то пули пролетели мимо широкой цели, стоявшей на десяти саженях; одну из своих я отыскал в верхней челюсти льва задевшею основание черепа.