Шестеро охотников и десятка три-четыре собравшихся обитателей деревни стояли над трупом страшного животного, от которого наши ружья освободили окрестность. Даже животные дзерибы, словно чувствуя, что их могучий враг мертв, как-то повеселели, разбрелись по углам и принялись пережевывать свой корм; успокоились и наши мавританские скакуны. Ожила, казалось, вся природа, по крайней мере в моих глазах; как-то ярче засветил месяц, озаряя окровавленный труп льва и растерзанного быка, как-то быстрее залетали кожаны, зареяли мурлыкающие козодои; ярче, казалось, заблистали и светляки.
Какое-то особенное, не скажу легкое, чувство наполняло мое сердце в эти минуты; в нем смешивались разнообразные ощущения, но только не было упоения победой. Что-то в роде смущения или жалости, или непонятной грусти сквозило в нем и было преобладающим; мне казалось, что мы подло из засады убили беззащитного против наших смертоносных ружей льва. Исафет был тоже не особенно светел духом; легкое облачко грусти было заметно и на его красивом челе. Мне было понятно чувство старого лесного бродяги, потому что оно было сродно моему; но соседи наши не разделяли вероятно наших ощущений и были в упоении.
Номады, видя бездыханным своего ужасного врага и разорителя их последних богатств, не скрывали своей радости и дико выражали ее. Несмотря на глухую полночь, все обитатели дуара собрались вокруг трупа убитого льва, даже женщины и дети.
— Аллах эль акбар (Бог велик)! шептали они. — Аллах архамту (Господь нас помиловал)! Машаллах (да будет восхвален Господь)! Субхане ву тале (Ему честь и хвала)! Эль хамди лиллах (слава Богу)! Алла мусселем ву селем аалейку (хвала Богу, и приветствие вам)! Салла эннеби (хвала Пророку)! — и десятки других радостных выражений слышались вокруг меня.
Многие приветствия были обращены также и ко мне, и к старику Исафету; еще более было слышно ругательств, относившихся к убитому льву.
— Господь покарал тебя, разбойника и собаку! Ты вор, сын проклятого, отец вора, дед грабежа. Ты лежишь теперь, проклятый, на земле, а еще недавно ты лежал на животных наших, убитых тобой! Тебя мало было один раз убить, для тебя нужны не пули, а иглы!..
Еще обиднее и грустнее стало у меня на душе при виде тех ругательств и насмешек, которые трусливые кочевники, еще недавно трепетавшие пред могучим животным, теперь изрыгали над бездыханным трупом его, убитого не их руками. Словно подражая хозяевам, две-три откуда-то прибежавшие собаки тоже начали лаять и бросаться на труп льва. Глядя на этих отвратительных животных, храбро надрывавшихся над бездыханным трупом, и сравнивая их лай и задор с насмешками их хозяев, мне невольно бросилась в глаза параллель между теми и другими. И хозяева, и собаки их ликовали о победе, одержанной помимо их: и те, и другие выказывали теперь самую выдающуюся храбрость и задор, тогда как победители стояли молча и смотрели на всю эту сцену скорее с грустью, чем в радостном настроении.
С полчаса продолжалось бешеное ликование над убитым львом; с полчаса простояли и мы, почти не шелохнувшись. Я не знаю, что думали мои сотоварищи, но мои мысли не вращались далеко. Впечатление только что пережитых минут было так сильно, что не могло исчезнуть скоро и охватывало еще все мое существо. В трепетные минуты смертного боя мысль не может работать усиленно и представлять все, но зато потом все становится яснее, понятнее, чувственнее, и впечатление может быть подвергнуто анализу. Только теперь ясно представилась мне вся обстановка ожидания и боя, картина тех ощущений, который я только что пережил и, казалось, готов был снова пережить. Как-то полнее охватило меня и чувство трепетного ожидания страшной минуты, и тот кошмар, который нападает на человека в роковой момент, парализуя часть мыслительных способностей и ослабляя другую, что позволяет даже трусу делать чудеса, и чувство удовлетворения, вначале чуждое гордости. Только позднее, когда перечувствовалось все, когда сравнения невольно полезли в отуманенную удачей голову, проснулось и в лесном бродяге нечто похожее на чувство гордости, далекое однако от презрения к побежденному врагу. Невольно тогда охотнику, зашедшему из северных лесов Прионежья в дебри африканских лесов и стоящему в полуночный час над трупом убитого льва среди десятков ликующих номадов, показались жалкими и ничтожными его прежние охоты, прежние трофеи, прежние враги, и он, сравнивая пантеру и льва с волком и медведем родных лесов, не мог не поднять несколько головы, радуясь счастливому случаю и победе.