— Ли джаиб! (Это удивительно хорошо!) — говорил Ибрагим.
— Я бы готов быль там умереть, — прибавил Исафет, — хотя я и люблю мои родные нагорные леса, где я вырос и прожил большую часть своей жизни и где я скоро и умру…
Мирно и тихо велась наша беседа под легкий шум колыхавшегося леса, под звуки ночной жизни, и песни невидимых пернатых певцов.
— Ты скучаешь, Искандер! — вдруг после некоторого молчания обратился ко мне Исафет. — Человек, подобный тебе, не должен скучать в лесу, как не скучает в нем никогда и Исафет. Прислушайся только к говору леса и чутким ухом постарайся разобрать его, и ты услышишь многое, спроси любую травинку, любой листочек из этого дремучая леса, и они скажут тебе столько, что не хватит у тебя времени раздумать во всю твою жизнь. Много лет я читаю эту книгу, и мне не прочесть ее никогда; вот уже смерть постучится скоро в дверь моей одинокой куббы, а Исафет не знает ничего. Никогда никого, кроме Бога и леса, не любил Исафет, и он все таки не нашел времени прочесть даже сотой части великой книги, которая расстилается вокруг нас. Старый Исафет знает каждую травнику, каждую козявку, каждую птичку в лесу, ему знакомо, кажется, все, но он не знает ничего; не знает ничего даже величайший мудрец на земле; знать может только Аллах. Ты молод еще, господин, юная кровь в тебе еще кипит ключом; ты можешь еще любить и гореть страстью, ты можешь еще ради женщины отдать все на свете, даже самого себя; но ужо ничто в мире не может согреть старой крови Исафета и заставить ее биться огненным ключом юности, как нельзя заставить расцвесть увядшую розу или заставить петь мертвого соловья… Исафет уже не отдаст, не променяет ни на что, не только своего покоя, но даже своей куббы, старой, как и он сам. В лесу он родился, в лесу он прожил весь свой век; в лесу он должен и умереть; лес был для него отцом и матерью, был для него другом, и женой, был утешителем и муллой, он станет и его гробом, и его могилой… Ангел смерти призовет Исафета, и старый охотник предстанет пред око Аллаха со своим ружьем и собакой в кругу зверей, среди которых он обитал, потому что людям чужда будет тень старого лесовика…
Замолчал Исафет, и две крупные слезинки скатились по его смуглым щекам и упали на землю. Что означали эти слезы, отчего плакал старик? — невольно спрашивал я самого себя при виде этих горячих, как огонь, двух слезинок сурового охотника, который, думалось мне, не умеет плакать нарочно… И чем более вдумывался в этот вопрос, тем тяжелее и смутнее становилось у меня самого на душе, хотя я и не давал себе в том отчета…
Плакал ли старик о своей суровой жизни, прошедшей в дебрях дремучего леса, в борьбе с природой и самим собою, о своих бесследно растраченных силах, о схороненном сердце или о чем другом, что могло еще быть дорого лесному бродяге? Не напрасно, думалось мне, недавно упоминал старый Исафет о сердце, способном любить и о старой крови, которую уже невозможно согреть; не напрасно он изливал свою душу пред нами, еще полными жизни и юношеской силы… У старика прорвалось нечто заветное, дорогое, чего, быть может, он никогда еще никому не поведал, что сорвалось ненароком с языка, хотя вылилось целиком из сердца. И у старого лесовика было, значит, сердце, умевшее любить, были идеалы, воплощенные им в подвижничестве, которому он остался верен до семидесяти лет, было то, что цивилизованный человек считает лишь своим уделом и чего не предполагает под грубою оболочкой полудикого лесного жителя…
Быстро проходила ночь, потухал костерок, сама собою смолкала оживленная речь, тело требовало отдыха, и мы разошлись, чтобы на утро с рассветом сесть на добрых коней и мчаться чрез горы и леса, ближе к области великих пустынь, куда направлял свой путь прибредший с севера охотник.
Прощай, Исафет! Прощай, тихая, старая кубба, утонувшая в море дремучего леса! Прощай все, что связано неразлучно и неизгладимо в моей памяти и сердце с одним представлением о тех чудных днях, которые я провел в сообществе старого африканского лесного бродяги!. Не вернутся эти дни, не видать мне старого Исафета…
Странник, вечно кочующий, не может долго оставаться на одном месте; его влечет нечто вперед, в таинственную, неизвестную даль… Много людей прошло предо мною во время моих долголетних блужданий, много типов и хороших, и худых, много идеалов высшей нравственности и глубочайшего падения припоминается мне, но лишь простой охотник араб оставили во мне потрясающее впечатление, оставил мне в наследство целое мировоззрение, которое понятно может быть только тому, кто еще может любить природу, забываться в ней…
