Охота в африканском лесу! Сколько поэзии для северного охотника в этих словах! Новое, неизведанное манит нас всегда неотразимо; но охота на неизведанную дичь — это лучшее наслаждение для охотника. Какими жалкими, карикатурными кажутся наши охоты на болотную и лесную пернатую дичь в сравнении с тем, что представляется охотнику в дебрях африканских, где вместо волка является пантера и вместо бурого медведя — варварийский лев.
Старый Исафет сумеет навести нас на дичь, думалось мне, и я не ошибся в своих заключениях. Несколько длинных и коротких вместе с тем дней прожил я с Ибрагимом в лесной хижине, длинных по массе впечатлений, коротких потому, что я и не видал, как проходили дни в волшебной для меня обстановке. Чудное, прекрасное время для лесного бродяги! Мне никогда не забыть его…
Чуть брезжит утро, мы уже на ногах, проснувшись от утренней свежести, пронизывающей влажную атмосферу леса. Солнца еще не видно, да его и трудно когда-нибудь увидать из потонувшей в зеленом море хижинки; в лесу еще полумрак, но яркая, как раствор индиго, лазурь, с которой сбежали серебристые звездочки, показывает, что день уже проснулся. Лес оглашен сотнями звонких голосов спозаранку пробудившихся певцов; переливаются серебристые трели африканского соловья, звонкий крик сорокопутов, веселые посвисты вьюрков, мелодичные песенки пеночек, нежное воркование африканской голубки и тысячи неведомых уху северного охотника птичьих голосов, то нежных, как трель малиновки или писк королька, то резких, как болтовня сороки или выкрик золотистой иволги, наполняют воздух, висят и переливаются в нем. Если ночью, казалось, лес плакал, стонал, ревел и хохотал, то ранним утром он поет весеннюю песню о радостях жизни и любви. Жизнь просыпается вокруг с тихою мелодией страсти, и ухо лесного бродяги ловит жадно каждую нотку вылившейся в звуки песни любви…
Любовь наполняет природу и животворит ее; без любви не было бы жизни, без жизни была бы мертва природа; раз созданная, она прозябала бы, умирала бы и исчезала бы безвозвратно, не возрождаясь и не оживая в продуктах своего возобновления. Песнь птицы — это песнь любви; в этой песне вылилась вся природа с ее страстною мольбой о любви: лесть говорит звонким горлышком птицы. Природа не знает другой песни, другой музыки, кроме песни и мелодии пернатого существа; человек создал своим гением и песню, и музыку, и искусство, и поэзию, в которых он воплотил в совершенстве голос мировой страсти и любви; но она свойственна лишь ему одному; ее создала не природа, а человек…
Как в пустыне, опаляемой жгучими лучами африканского солнца, так и в безбрежном океане вдали от берегов; как в тропическом лесу, так и в полярных тундрах и льдах, где вечно царят бури, ночи и холода, единственным отголоском природы бывает крик или песня пернатого существа, населяющего мир под всеми его широтами; непривязанная крепкими узами к праху земли, богатая жизненной энергией, достигающей в ней апогея, окрыленная птица оглашает мир своей песней, оживляя и пустыню, и океан, и леса, и полярные льды.
— Слышишь, господин, как поет пестрый бульбуль (соловей)? — прерывает вдруг мое созерцание Исафет, — сладко и нежно поет он, потому что он любимец Аллаха и с утра до ночи хвалит в чудной песне Творца и Его создание, а замолкает бульбуль только для того, чтобы сложить новую песню. Злой дух не любит песни бульбуля и бежит далеко от нее, затыкая уши, чтобы не слышать молитвы, вытекающей из сердца даже крошечной птицы. В песне бульбуля молится лес своему Создателю, а в стоне хуборы (совы) он плачет о своих несчастьях, скорбях и бедах.
— Ты хорошо говоришь, Исафет, — отвечал я, — но отчего только бульбуль хвалит непрерывно Творца, когда все птицы с утра до ночи поют свои песни, радуясь прекрасному дню?
— Те песни не угодны Аллаху, потому что то песни любви; один бульбуль не знает ее, слагает песни лишь для одного Творца. Ты слышишь, как разнообразны песни бульбуля? В них слышатся все птичьи песни и крики, потому что он молится за всех, передавая молитвы своим угодным Творцу голосом. Теперь ты понимаешь меня, мой господин? — окончил свою речь Исафет.
Как прекрасно, любовно и глубоко смотрит на пение птицы полудикий охотник-араб! Для него в этой песне заключается целая поэзия, целая теория, часть его мировоззрения; в ней видит он голос природы, ему близкой и дорогой. Чувство, понятное только тому, кто его ощущал, охватывает меня все более и более, когда я, под речь Исафета, толкующего о своих чувствах и воззрениях, вхожу в чащу зеленого леса, продираясь в колючих зарослях, в непроходимой чаще кустов, цепляющихся за одежду и мешающих двигаться свободно. Порой с легким шипением из-под ног быстро уползала в кусты пестрая змея, потревоженная нашим энергическим стремлением вперед; порой вспархивала испуганная птичка со своего гнездышка и, жалобно покрикивая, вилась над нашими головами, пока мы не проходили; над нами кружились рои бабочек, стрекоз, двукрылых и других насекомых; по временам слышались отрывочные крики, походившие на плач шакала и резкий хриплый лай африканской лисицы. Мы шли все вперед и вперед по лесной тропке, видимой только нашему проводнику, к тому месту, где Исафет подметил на днях присутствие ниммра (пантеры), за которым он давно уже следил.