Всемирное начало возрождения в царстве насекомых выражается с изумительною силой, и в восточном сказании о 99 яйцах саранчи рисуется производительная сила этих крошечных существ. Кто знает законы размножения в мире насекомых, тысячи случайностей, обусловливающих выживание поколений, тому не покажется странным вышесказанное. В круговороте жизни и материи насекомое играет одну из крупнейших ролей, и говоря о великих факторах, обусловливающих флору и фауну данной страны, менее всего можно оставлять без внимания мир крошечных насекомых…
В сфере дремучего леса этот круговорот жизни и смерти, разрушения и воспроизведения для мыслящего ума сказывается всего рельефнее, живее; в тихой, мирной, веселой зелени идет вечная борьба, и разумный обитатель лесов, смутно сознавая тесную связь между разнообразными формами проявления жизни, поклоняется лесу как номад небу, а мореплаватель — водной стихии. Флора и фауна, дриады и сатиры, нимфы и фавны, лешие и русалки, — все это олицетворенные могучие силы природы, разнообразные проявления жизни, которые, взятые вместе, образуют лес…
Солнце уже стояло высоко, когда мы добрались до лесной прогалины, где стояла другая лачужка Исафета, необитаемая уже много лет со времени смерти его отца, такого-же охотника, как и он. Ночуя недавно в этой лесовине, наш хозяин и проводник заметил присутствие пантеры, слышал не раз ее хриплый рев.
— Ниммр недалеко, — прошептал Исафет, указывая на ствол дуба, на коре которого были видны глубокие, словно ножом сделанные углубления, — вот следы его когтей, они еще свежи; проклятый бродит по лесу Исафета.
Мы прошли еще несколько сажен по лесной тропинке, заросшей душистыми цветами, и глазам нашим представилось зрелище, не оставляющее сомнений. На траве, залитой полузапекшейся кровью были разбросаны обглоданные кости овцы, клочки окровавленной шерсти и другие следы недавней трапезы могучего хищника. Леопард, видно, бежал, заслышав наше приближение и не успев даже насладиться добычей, которой остатки он и унес. Охотничье сердце забилось у меня сильнее, когда мы напали на горячий след, и я бросился было быстро вперед, но старый Исафет остановил мое стремление.
— Ниммр не так прост, господин, чтобы дожидаться выстрела охотника! — спокойно проговорил Араб, забивая вторую пулю в дуло своего кремневого ружья.
Затем мы разошлись в разные стороны, по приказанию Исафета, чтобы лучше обследовать место и, если можно, окружить зверя. Я очутился один в лесу, задавленный массой зелени, охватившей меня со всех сторон, «на тропинке охоты», как любил выражаться мой Ибрагим. Тихо подвигаясь или, лучше сказать, продираясь чрез густые царапающиеся, цеплявшиеся заросли, я все более и более углублялся в лес в направлении, указанном старым охотником. В двух-трех местах на коре пробкового дуба я примечал глубокие язвины, как-бы след когтей могучей кошки, и эти метки еще более подзадоривали мое охотничье сердце, заставляя неудержимо, даже неосторожно двигаться вперед. Но вот раздался крик шакала, который повторился трижды: это было условный знак Исафета, и я поспешил вернуться к месту завтрака или обеда зверя.
— Ниммр ушел, — проговорил тихо Исафет, — но он придет ночью, придем сюда и мы.
После этой разведки мы воротились на куббу нашего хозяина, чтобы собраться с новыми силами к ночной охоте на пантеру.
На востоке нет сумерек, в густой заросли леса тем более, и день быстро сменяется ночью. Смолкли дневные голоса шумного леса, замолкли хоры птичек, лес притих и успокоился, чтобы скоро проснуться ДЛЯ новой жизни, менее шумной, но не менее деятельной, ночной.
Ночь, как и день, имеет свою разнообразную жизнь; во мраке ночи, также как и в сиянии дня, живут, веселятся, снискивают себе пропитание, борются за существование, размножаются и умирают миллионы существ, и кто проводил ночи даже в нашем лесу, тому не покажется это преувеличением. В лесах жаркого пояса, где жизнь кипит ключом, это выглядит очень рельефно, и я-бы колебался отдать преимущество дневной жизни леса пред ночною.