На вид, кажется, лес ночью не так шумен, как днем, словно отдыхает и он, закутавшись в душную атмосферу ночи; но этот сон, этот покой обманчивы. Сотни четвероногих, птиц и пресмыкающихся и половина всего суставчато-членистого мира живут лишь ночною жизнью.
Потемневший, призакрытый туманною дымкой лес уже шумел, когда мы втроем выходили из куббы, храня полное молчание, приличное цели нашего ночного похода. Заряженные ружья и добрые кинжалы были наготове встретить врага, кто бы он ни был, хотя бы сам великий истребитель стад, кебир эсед, как зовут Арабы льва.
— Сегодня львиная ночь, господин, — сказал мне вполголоса Ибрагим, — да хранит нас Аллах в пути!
Тихо подвигались мы по тропинке, но которой ходили и днем, с Исафетом во главе, прислушиваясь к каждому шороху, ко всякому звуку, исходящему из чащи. В увлечении охотничьей вылазкой я не слушал мелодичного насвистывания дрозда, допевавшего свою последнюю вечернюю песню, трели какой-то незнакомый мне птички, ни даже пения цикад, трещавших как-то усиленно в эту ночь.
Вдруг Исафет остановился; стан его выпрямился, руки пали на ружье… Тихий осторожный шаг, словно стук отбрасываемого резинового мяча, слышался недалеко от нас.
— Ниммр! — скорее губами, чем языком, прошептал Исафет.
Сердце у меня застучало усиленнее, руки судорожно сжали верную берданку, а глаза впились в окружающий мрак, словно стараясь пронизать его своим пристальным взглядом. Мелкие бархатные кошачьи шаги слышались уже перед нами. Мы стояли не шелохнувшись, сдерживая самое дыхание. Очевидно, зверь шел прямо на нас. Прошло две-три минуты томительного ожидания, мы ждали, что из темной чащи покажутся две светлые точки глаз леопарда, как вдруг раздалось легкое ворчанье, словно разъяренной кошки, а потом глухое не то хрюканье, не то кошачье мяуканье, дико звучавшее в притихнувшем лесу.
— Собака ниммр, трус, — внезапно заговорил громко Исафет, — он может только красть овец, а теперь бежит от охотника.
Зверь, в самом деле, удалялся, разразившись громким ворчаньем на людей, обеспокоивших его в логовище.
Недовольные, усталые, мы возвращались в свою лесную избушку после второй неудачной экскурсии на африканскую пантеру; я шел позади всех, жалея о том, что не удалась охота на такую благородную, дорогую дичь. В эти минуты более всего говорило во мне сердце охотника, и неудача мне казалась тяжелее, чем я предполагал. Все мысли мои были сосредоточены на пантере, которая бежала от нас, и я безнадежно всматривался в окружавшие кусты, словно ожидая появления могучего зверя. Спугивая птичек, вылетавших с криками страха из кустов, наступая порой на каких-то пресмыкающихся, скользящих у меня под ногой, в глубоком раздумье я поотстал далеко от своих спутников.
Вдруг две яркие, горящие зеленоватым зловещим блеском точки предстали пред моими расширенными глазами в темной зелени кустов, и я невольно остановился, перебросив на руку свое ружье. Светлые точки, казалось, шевелились, даже слышались насторожившемуся уху какие-то непонятые звуки. И жутко, и весело стало у меня вдруг на душе, но я почувствовал биение сердца, застучавшего сильнее, и легкую дрожь, побежавшую вдоль спины от затылка.
— Ниммр!.. — прошептал я про себя и, не помня далее ничего, послал пулю в направлении фосфорических глаз пантеры.
Гулко раздался выстрел моей берданки в ночной тишине и, два-три раза перекатившись, замер где-то далеко; дым еще не успел рассеяться, как я уже вложил новый патрон, ожидая нападения могучей кошки и готовясь к рукопашному бою с помощью револьвера и ножа… Но светлые точки по прежнему глядели на меня. Я подошел ближе к ним, и предо мной оказались два светляка, обманувшие своим фосфорическим светом слишком разгорячившуюся голову молодого охотника.
— Мой господин стрелял в ночь, — сказал Исафет, подходя ко мне, — африт (злой дух) леса не любить пустого выстрела, это ему оскорбление…
Мне не оставалось ничего отвечать. Далеко за полночь мы вернулись домой и развалились на овечьих шкурах, не заботясь даже о москитах, сильно беспокоивших нас в эту ночь. Усталость послала богатырский сон.
Прошло затем еще дня два, в течение коих, под руководством старика Исафета, я бродил и охотился в лесу, окружавшем его куббу, забыв обо всем остальном мире и целиком окунувшись в жизнь лесного бродяги. Дивны были дни, проведенные в дебрях девственных лесов, но еще волшебнее были ночи, прелести которых мне не описать. Какою поэзией, какою жизнью, каким блаженством дышали они, сколько чарующей прелести было в них, когда я созерцал их, забравшись один в чащу глухого леса, подалее oт куббы! Часы так и бежали, летели и дни, но мне не хотелось покинуть шалаш африканского Немврода, казавшийся мне заветным уголком. Две львиные и три простые ночи провел я под крылышком старого Исафета, и одной из них мне не забыть никогда.