Утомившись за день, мы улеглись спать пораньше; я отправился на ночлег в небольшой шалаш, недалеко от куббы, в кактусовой ограде, где помещались наши кони, да несколько овец, единственное богатство Исафета.
Вечер был чудный, тихий, благоухающий; я заснул под чириканье цикад и насвистывание дрозда в кактусовой ограде. В грезах о родине, о далеких северных лесах, где я провел свое детство и встретил расцвет своих юных годов, я покоился на овчине, окруженный двумя собаками моего хозяина.
Недолго в эту ночь отдыхал я, потому что еще до полуночи был разбужен каким-то страшным грохотом или шумом, который показался мне громовым ударом, разразившимся над моей головой. Первая моя мысль была о грозе, первым движением было выбежать из шалаша, чтоб осмотреться.
Но небо было так чисто и прозрачно, ночь так прекрасна и тиха, что исключала всякое предположение о грозе. В недоумении я стоял, озираясь вокруг и прислушиваясь к легкому трепетанию листвы вокруг дзерибы, но ответа не было на мой вопрос, и недоразумение росло. Две собаки пришли и припали к моим ногам, и я не узнавал знаменитых борзых, наводящих ужас даже на леопарда; съежившись, спавши на ноги, поджав хвосты, с умоляющим о помощи взором, опущенной головой и выгнутой спиной, они старались спрятаться за меня с жалобным визжанием; борзые кони наши тоже пряли ушами и тряслись на привязи, словно в лихорадке. Вокруг царствовала зловещая тишина… Еще недоумевая, но уже догадываясь, я ожидал повторения ужасного грохота, и он не замедлил последовать.
Что-то стихийное, даже не звериное, могучее, дикое, непонятное, потрясающее было в этом звуке, не подходившем ни под какие определения. Он казался ужаснее грома, потому что исходил из груди живого существа. Смутно догадываясь доселе, я теперь понял, кто гремит во мраке дремучего леса в час полуночной тишины, когда стонет лишь сова, плачет шакал, и воет полосатая гиена, не находя падали.
— Эс-сбаа (лев)! — прошептал Исафет, вылезая из куббы, и исчез во мраке неизвестно куда; мне казалось, что он пошел навстречу могучему врагу. Крепко сжимая в руках свою берданку, хотел двинуться и я, но у меня не достало силы сделать это движение; я слышал, как колотилось и сжималось мое сердце, как подымались дыбом волосы, и дрожь пробегала по всем моим членам, приковывая их к земле и не дозволяя шевельнуться.
«Сегодня львиная ночь, сегодня лев ищет человека, и Аллах дал ему волю пить людскую кровь», припомнились мне слова Ибрагима, и я затрепетал, сам не зная почему, при этом воспоминании. Между тем все громче и громче раздавались ужасающие звуки, потрясавшие, казалось, землю, не только атмосферу леса, наполненную ревом могучего зверя. Откуда и куда неслись эти страшные рыкания, которые повторяло эхо, разносила земля, близко или далеко рождались они, приближалось или удалялось ужасное животное, нельзя было судить, потому что рев, казалось, исходил из земли, и ему вторили в унисон стволы великанов леса да глыбы скал, местами нагроможденных в чаще.
Раад кебир (великий гром), Возмутитель Ночи, — имена, достойные льва; кто слыхал его среди глухого леса в час ночной тишины, тому не покажется это преувеличением. Львиный рев — это самый ужасный звук на земле, исходящий из груди живого существа; трубные звуки слона и гиппопотама, рев тигра и ягуара, ворчание носорога, все это ничто пред рыканьем льва, которое надо слышать, разумеется, не в зоологическом саду, а в приволье дремучих африканских лесов, в ночной тиши, притаившись где-нибудь в уголке лесной хижины или у костра, разведенного в густых зарослях непроходимой чащи.
Минут пять грохотали раскаты львиного рева, но мне они казались часами; скованный ужасом, я не мог двинуться даже из своего шалаша к хижине Исафета, где был мой револьвер и заряды, и где притаился мой Ибрагим. Я стоял неподвижно, невольно вслушиваясь в ужасную музыку, потрясавшую лес. Все смолкло, все затаило в себе свои звуки; не пищала малая птица, не стонала сова, не стрекотали неумолчно цикады, все притаилось пред страшным рыканьем, наполнявшим атмосферу; так, по крайней мере, казалось мне, потому что я не слышал более ничего, ничего другого не ощущал. Страх, сковывавший мои члены, скоро перешел в какое-то оцепенение и бесчувствие, в котором я не ощущал трепета, но зато не ощущал и ничего другого, и мне казалось, что в эти минуты явись лев в кактусовой дзерибе предо мною, я бы не пытался бежать, но не мог бы и защищаться. Я не в силах передать всего, что хотел бы передать, но и сказанного, думаю, будет довольно, чтобы представить себе обаяние, производимое львиным рыком на человека, слышащего его впервые. Сколько раз до того стремился я принять участие в благородной охоте на царя зверей, обещая мысленно призвать на помощь все присутствие духа, всю охотничью удаль, всю свою выработанную с детства отвагу; но первого рыканья льва, раздавшегося в дремучем лесу, было достаточно, чтоб обезоружить меня как охотника, устрашить как человека и заставить трепетать, будто пугливую овцу или газель.