— Так оно и есть, — сказала Нарам. — Лев-мастица когда-то был на гербе моего деда.
Настоятель поклонился.
— Значит, это эмблема с богатой историей! Бронзовая табличка сохранила слова, которые император сказал этой древней семье: Бивень принесет вам большое богатство, пока ваши сердца чисты, но, если вы собьетесь с пути, он принесет вам горе и разрушение.
— И теперь вы, — сказал отец Калдора, — принесли нам эти предсказанные разрушения? Ибо я не могу себе представить, чтобы предыдущие владельцы процветали, если вы нашли это в склепе.
— Это всего лишь истории, сэр, — сказал аббат, еще раз поклонившись. — И мы живем в гораздо более просвещенную эпоху! Мы знаем искусство и способы создания многих форм жизни и плоти. В этом мы постигли множество тайн — так много, что вам нечего бояться, я уверен.
Раздался шквал аплодисментов и…
Мм? Что? Нет, блин, Дин, я не уверена, что это они говорили именно так! Я излагаю тебе чертову суть, мальчик! Спаси нас Небеса, если я тут и там добавила немного чертового искусства!
Я прошу тебя сейчас — послушай меня!
Подарок был вручен. (Хотя жених, Калдор, казался совершенно равнодушным. Мальчик совершенно не разбирался в истории.) Аббата Мабака осыпали похвалами и уважением. Затем были предложены новые подарки, но это были всего лишь тени по сравнению с этим легендарным призом.
Ночь становилась глубокой, и музыканты играли на лирах и дудках, певцы пели, танцоры танцевали. Серебристые огни вспыхивали и мерцали, а аппетиты росли. Многие из присутствующих были одурманены вином или различными сигаретами или затяжками, доступными им. Комментарии и движения всех присутствующих позже стало очень трудно вспомнить.
Неужели этот прекрасный джентльмен или эта прекрасная дама слишком долго задержались у открытого окна в углу? Был ли этот деревенский парень или вассал замечен скрывающимся во дворе, где ему не следовало бы быть? Услышал ли кто-нибудь шепот из теней, выражающий ненависть к жениху и невесте?
В следующие дни никто не смог этого сказать. Но некоторые гости ясно вспомнили, по крайней мере, одну любопытную беседу: по мере того, как празднование становилось все более громким и бурным, пьяная капитан Атимо подошла к главному столу и посмотрела на Нарам. Она задала невесте единственный вопрос, прошептав его так, чтобы его нельзя было услышать, — но лицо ее было наполнено такой тоской и такой мукой, что многие замерли.
Нарам не ответила. Она махнула рукой, отпуская Атимо, и отвернулась. Ошарашенный капитан поплелась в толпу, крича, чтобы люди уступили дорогу, уступили ей дорогу.
Ночь продолжалась. Начался тихий дождь, ослабляя настроение толпы. Гости разошлись по своим покоям или укатили в город на каретах и прекрасных боевых лошадях. Гостиницы вдоль Джанбира превратились в хаос, переполненные огромным количеством пьяных клиентов, которые ожидали, что проснутся от мучительного похмелья, и не более того.
Затем, примерно в середине утра следующего дня, по усадьбе пронесся крик.
Видишь ли, горничная посетила покои молодоженов, чтобы доставить им чай и еду, когда они проснутся утром. Девушка не зашла в спальню — в конце концов, она осознавала интимный характер ночи, — но собираясь уйти, она уловила ужасный запах, просачивающийся из-под закрытой двери.
Она заколебалась и позвала Мастера Калдора. Она не получила ответа. Она подошла и услышала внутри странный звук, как будто по другую сторону двери был рой мух.
Она позвала еще раз. Не услышав ответа, она открыла дверь.
На кровати сидели две восковые комковатые фигуры, опершись на матрас из мха, вытянув руки, словно пытаясь высвободиться из путаницы простыней. Комната кипела крошечными мухами, а кровать была пропитана кровью и выделениями янтарного цвета. Плоть на груди и шеях фигур сильно раздулась и стала губчатой, хотя они и сохранили некоторые скудные человеческие черты — светлый, бледный изгиб женской груди, рыжеватый пух мужской груди, — однако их туловища теперь были пронизаны тысячами и тысячами крошечных, мерцающих розовых отверстий, в которых ползали и извивались бледно-белые личинки. Их плоть была настолько искривлена и перестроена, что ребра и ключицы были видны сквозь это новое, провисшее сооружение, как стойки дома до того, как можно было использовать глину и солому.