— Но ее красота была такова, — заявил Приван, — что я все равно пытался добиться ее руки!
— Теперь вы предполагаете, что семья Нарам находилась в каком-то финансовом затруднении?
— Так мне это было сообщено, в тайне.
— И вы верите, что Нарам вышла замуж за Картана ради денег?
— Мне страшно думать об этом. Но даже прекрасные создания этого мира должны уступать потребностям в основном капитале и процентах, правда?
— Могли ли родители Калдора знать о ситуации в семье Нарам?
— Может быть, и так, я полагаю. Но у клана Картан так много денег, что их это не беспокоит. Если бы они узнали об этом, они, вероятно, восприняли бы это как, скажем, цену за приобретение особенно прекрасного произведения искусства. Независимо от того, признавали они это или нет, они знали, что Нарам была бы всего лишь одним экспонатом в обширной коллекции Калдора.
Тама рассудил, что это так. И, кроме того, он не мог понять, почему Картаны убили своего сына вместе с его невестой. Он отбросил эту теорию и пошел дальше.
Затем он попросил у Привана алиби, которое мальчик с готовностью дал: после длительных супружеских обрядов он пробыл там ровно столько, сколько нужно для приличия, но затем удалился со своей свитой в ближайшую гостиницу. Его показания подтвердились, поскольку трактирщик сказал Таме, что слышал, как мальчик плакал до самого утра. У Привана Дане явно не было времени вернуться в усадьбу под дождем, вытащить грязные простыни из корзины и использовать их, чтобы стимулировать аппетит веосоара.
(Кстати об аппетите, подай, пожалуйста, горшочек с соленой рыбой. У меня пересохло горло, и обычной воды не хватит. Если это раздражает твой пищевод, мальчик, я разрешаю тебе высунуть голову из окна, пока я не утолю жажду. Хотя она может провисеть довольно долго! Чувствую, я сама осушу весь горшочек.)
Затем Тама допросил капитана Атимо. Капитан предстала перед ним, настолько взбаламученная чрезмерным употреблением алкоголя, что ей было трудно даже сидеть в кресле. Тама обратил внимание и на запах женщины: «От нее пахло осадками очень испорченной старой бочки с вином, а также едкими нотками мочи».
Он спросил о ее движениях и действиях прошлой ночью.
— Я ничего не помню, — хрипло сказала Атимо.
— Ничего?
— Да. Ничего. Я перестаралась. Та ночь кажется мне сплошным вихрем. Я помню огни и вкус рвоты. Это все.
Это, как узнал Тама, было вполне правдоподобным: Атимо изо всех сил пыталась удержаться на ногах в начале церемонии, а тем более позднее вечером, когда каждый гость был по уши в своих чашках.
— В какой-то момент, — сказал Тама, — вы подошли к невесте и спросили ее о чем-то. Она не хотела с вами разговаривать. Вы помните это?
— Нет, я же сказала вам, что ничего не помню.
— Можете ли вы объяснить, почему вы это сделали, даже если вы не помните?
Атимо заколебалась.
— Я должен узнать, — сказал Тама. — Иначе ваше положение в Империи окажется в опасности.
— Я выросла здесь, — призналась она. — Раньше, прежде чем я стала служить императору, я... я была наставником. Для семьи. Для семьи Нарам. Для нее.
— И?
— И… у меня были отношения.
— С кем? — спросил Тама. (Ибо в этом отношении он не был самым быстрым парнем в мире.)
— С Нарам, — тихо ответила Атимо.
— Ох, — сказал Тама.
Здесь в своих записях Тама выворачивается наизнанку, заявляя, что обычно никогда бы не подумал о таком акте между двумя женщинами — гомосексуальность, к сожалению, часто осуждается среди народа Ратраса даже по сей день, — и ясно дает понять, что просто детализирует показания Атимо. Это продолжается буквально на многих страницах. Это жалкое ворчание. Я это пропущу.
— Значит, вы причисляете себя к поклонникам Нарам? — спросил Тама дальше. — И поэтому вы подошли к ней и заговорили с ней?
— Я не знаю, почему я подошла к ней или что-то ей сказала. Но, полагаю, если бы я это сделала, то спросила бы ее. Я, вероятно, спросила бы, значило ли для нее что-нибудь наше время вместе.
— Нарам махнула рукой и не ответила. Что такой ответ значил бы для вас?
Атимо моргнула.
— Не знаю. Не могу сказать.
Затем Тама объяснил ей природу убийства: веосоар, простыни и молодожены превратились в живые ульи.
— Я ничего об этом не знаю, — сказала Атимо. — Вообще ничего. Совсем ничего. Я даже не помню, чтобы вообще видела этот бивень.
Однако он заметил, что она плакала, когда говорила это.
Наконец, Тама приступил к задаче, которой он боялся больше всего: допросу слуг. Всех их, и слуг всех гостей.
Конечно, в наши дни мы с тобой, Дин, на самом деле начинаем со слуг и в последнюю очередь подходим к тем, кто у власти; ибо слуги видят все, так как их хозяева считают их не более чем бездумными функционерами, и поэтому сбрасывают при них маски вежливости; и, более того, слугам поручают задачи, которые ставят их в ситуации большого знания и уязвимости. Именно те, кто поддерживает сложное предприятие, знают его природу и удерживают его на плаву, а не те, кто стоит на его парапетах и утверждает, что управляет его курсом.