Они сами растерзают львовского раввина на мелкие клочки, только настанет подходящий для мести момент — и Коэну конец.
Но прежде всего Игнатий Несвецкий приказал схватить русинку Марицу, служанку и конфидентку пани Сабины, обвинив ее в колдовстве. Это была первая часть его коварного плана. Марица попалась часа в четыре, когда возвращалась из немецкой лавки, и через минут десять ничего не понимающая девушка оказалась в сыром подвале городской тюрьмы.
Самая суть ареста заключалась в его внезапности. Марица не успела ничего понять, она быстро растерялась, впала в отчаяние и уже не могла противостоять нажиму иезуитов, требовавших признаний.
К такой жертве даже применять пытки было излишне: в страхе за свою жизнь русинка должна сознаться немедленно, что варила из поворызника сатанинское зелье, надеясь ими отравить католическое духовенство, в том числе и патера Несвецкого. А так же подписала кровью, в полночь на Кальварии договор с нечистой силой. С какой именно, иезуиты не знали. Должно быть, к малообразованной служанке явился бес низшего порядка, а расплачиваться за эту помощь Марице пришлось своими ласками, ибо денег у нее нет. Предположив такое, патер Несвецкий довольно улыбнулся: теперь пани Сабина, наивно привязанная к Марице, считавшая ее своей подругой, выполнит все, что он захочет. Хотелось иезуиту немногое: всего лишь полюбоваться на пани Сабину лунной ночью в наряде девы болот, голой и в кувшинках.
… Леви Михаэль Цви написал Сабине записочку, но ответа не получил. Сабина погрузилась в немое отчаяние, и прислуга ту записку ей не передала, отложив на завтра. Однако Леви решил пройтись вечером мимо дома пани. Остановившись у куста китайской розы, Леви пытался пофантазировать, как он стал бы жить вместе с Сабиной, неважно, в образе турка Османа Сэдэ или под своим настоящим именем. И вдруг услышал женский плач. Что плакала именно Сабина, Леви не сомневался. Он перескочил через высокую ограду и очутился в саду. На турка, в шальварах и чалме, сразу же бросились хищные далматские псы, не брезговавшие человечиной. Леви заорал, на шум выскочили слуги, пытаясь оттащить его от песьих пастей, крики донеслись до госпожи — и Сабина, бледная от слез, вышла во двор. Узнав Леви — то есть букиниста Османа, она приказала отогнать собак, ласково улыбнулась, спросив, не покусали ли далматцы и не нужно ли ему перевязать раны.
Но Леви сказал, что псы вцепились зубами в края широких восточных одежд, ничуть не коснувшись тела, и он купит себе новые вещи взамен порванных. Отпустив слуг, пани Сабина нарушила этикет и пригласила «турка» отведать в гостиной его любимый напиток — кофе, дорогую еще диковинку.
Леви покраснел.
— Ясновельможная, закон запрещает мне оставаться наедине с дамой, тем более столь прекрасной, как вы. В таком случае я должен буду взять вас в жены…
Пани Сабина изумилась.
— Но той ночью пришли в сад, говорили нежности — и не думали о вашем законе?!
— Грешен, ясновельможная, грешен! Увидев ваши глаза, я забываю обо всем.
— И все же пойдемте кофейничать — сказала Сабина. — У вас рукав порван.
— Пустяки — вздохнул Леви, — пойдемте.
Он снял свои туфли с длинными загнутыми носами и прошел в гостиную. Сабина уже открыла рот, собираясь сказать Леви, что поляки дома не разуваются, но не заметила, как сняла свои атласные туфельки с большими розовыми бантами и перлинками. Гостиная пани Сабины, где она принимала гостей очень редко, была обставлена в модном тогда стиле «османли».
Но, в отличие от убранства настоящего турецкого дома, где одни ковры, валики и низенькие диванчики, свернутые тоже из ковров, польская гостиная имитировала турецкое. Стены ее обивал нежный шелк, расшитый загогулинами, похожими на свернутый от сухости стручок перца. Столик для кофе оказался низок, и пуфики к нему подобраны тоже невысокие, поэтому Леви такое польское представление о Востоке рассмешило.
Он показал пани Сабине, как на самом деле турки заваривают кофе, сел, поджав ноги, на мягкий коврик с павлинами.
— Я не могу по-европейски, — объяснил он, — не привык.
Не желая обидеть его, пани Сабина подобрала пышные юбки и с трудом села по-турецки. Леви открылась маленькая ножка, затянутая в розовый чулок. Платье паненки показалось Леви странным: по бокам его выступали не то кости, не то какие-то посторонние вставки.
Неужели она такая худая?! — изумился он.
— Если бы вы могли помочь мне, — говорила гордая полька, е— сли бы это стало возможным! Но я боюсь открыться в этом католикам, ведь многие мои родственники имеют отношение к инквизиции, мой брат Зыгмунд — ксёндз, соученик Несвецкого. А вы — мусульманин, ничего в инквизиции не понимаете! В вашу голову могут заскочить неожиданные идеи, и может, это спасет мою Марицу!