— Когда узнала, что ты ей врал про кольцо, — холодно осадил его друг и почти брат. — Позвонила, ревела на тему, что ты её предал. Но на прямой вопрос ответила, не задумавшись.
— И что мне делать с её любовью?! — заорал Матвей не сдержавшись, сжал кулаки до хруста и, рухнув на табурет, прошептал горячечно: — Я знаю, что она хорошая девочка, что она всех любит. Но меня она видеть не хочет! Прогнала! Я же для неё на всё готов, Паш, а без неё сдохну!
— Выпей, брат! — подлил ему коньяк лучший друг. — Ну, обиделась девчонка, дай ей время, цветы подари, мороженное…
— Мороженное сожрала Грейс, — залпом выпив коньяк как воду, мрачно сообщил Матвей.
— Ты и это помнишь? — хохотнул бесчувственный Павел.
— Обидно было, — проворчал Матвей с досадой. — Я все деньги потратил на тот чёртов ящик. Месяц потом хватался за любую работу, чтобы что-то жрать.
— Ей было двенадцать!
— Мне просто нравилась эта девочка, — безрадостно ответил Матвей. — Малая, а настоящий человечек. Без фальши и придури, добрая, храбрая, светлая. Своя… А захотел я её через три года. Увидел — и крыша поехала — и я ничего не мог с этим поделать, веришь?
— Врезать бы тебе!
— Врежь! Я даже защищаться не буду!
— Да сядь ты уже, — проворчал Павел, дёрнув его за руку. — Выпей!
К трём часам утра бутылка опустела, они курили и обсуждали какие-то левые проблемы. Матвей не чувствовал себя пьяным, а Павел ведь только ему подливал, но это осталось фоном, потому что на душе было до того гадко и пусто, а на сердце — больно, как никогда во время всех его депрессий. Все мысли оставались в соседней комнате за тонкой стенкой, где находилась Настя, его любовь и проклятье. И хоть почти весь коньяк он выпил единолично, мысли о ней не покидали, легче не становилось, вообще хотелось удавиться или иначе как-то покончить с надоевшей жизнью. Зачем жить дальше, если ничего с ней уже не будет?
Матвей не заметил, как ушёл Павел, прихватив поднос, пустую бутылку и стаканчики. Жалел ли себя, Матвей не мог себе ответить. Он жалел о делах, о том, что проебал свой шанс на счастье, что поступил, как мерзавец, разрушив всё. Хотелось выть на луну, хотелось расхерачить всё в комнате, хотелось подраться или пойти с вилами на того медведя-шатуна, которого так и не поймали. А больше всего хотелось пойти в соседнюю комнату и на коленях умолять, просить прощения… Нет, хотелось пойти и заняться с ней любовью, чтобы поняла…
В итоге он рухнул на кровать, не раздеваясь, закинув в себя полпачки аспирина, что подсунула ему Светлана. Была у неё теория, что так не будет похмелья с утра, и вообще, аспирин или любой обезбол вместе с алкоголем давали сильный снотворный эффект, а ему позарез требовалось отключиться хоть ненадолго.
Проснулся он почти вменяемым, даже голова не болела, видимо, хорошим коньяком напоил его Павел. На часах полдень, но это его не удивило и не расстроило — всё равно не уехать с таким количеством алкоголя в крови. Чувствуя себя прескверно, скорее морально, чем физически, он долго принимал душ, меняя с ледяного на горячий. Долго чистил зубы, заодно напившись из-под крана. Долго брился гостевой бритвой, и даже умудрился не пораниться. Долго смотрел в зеркало на свою осунувшуюся чисто выбритую физиономию с тёмными кругами под глазами. Стареет, видать. Куда ему молодая девчонка, у которой вся жизнь впереди?
Дверь в ванную резко распахнулась, пропуская Настю, стремительную, как всегда, не успевшую затормозить и осознать, что ванная не свободна. А он забыл запереться. И теперь развернулся к застывшей в ступоре бывшей невесте, скрестил на груди руки, не пытаясь прикрыться. Сердце сделало кульбит, а детородный орган бодро отреагировал на её появление, несмотря на вчерашние возлияния.
Настя оглядывала его потрясённо, словно видела обнажённым впервые. А может и правда впервые? Ведь до этого дня он не давал ей шанса себя рассмотреть, предпочитая действовать и любить её, не позволяя опомниться, оглядеть, что ей досталось.
— Я… — Настя сглотнула, опустив взгляд вниз, зарозовела вся, тут же вскинув заполошный взгляд на его лицо. На глаза малышки навернулись слёзы — отчего, не поймёшь. — Я за кремом…
Матвей кивнул, молча отступил на шаг, давая ей доступ к полке с флаконами. Настя схватила какой-то тюбик и попятилась к двери, словно боялась повернуться к нему спиной. В нём боролось умиление и отчаяние. И задышал он, когда дверь за Настей захлопнулась, а он шагнул к стене и несколько раз ударился лбом о холодный кафель. Как домовик Добби из детской сказки. Это слегка отрезвило.