Брат бреди-крюгера по крайней мере дал своим дочерям внешность и материальный достаток. И хотя братья очень похожи, разница есть. Дядюшка Мойша в Новый Год наряжался ради Ляльки Дедом-Морозом, а наш "дед-мороз" бил по лбу за лишний, взятый без спросу кусок шоколадки.
Когда я смотрю на свою младенческую фотку, то вспоминаю, как меня брали его злые, костлявые руки. Я смотрю на свое серьезное выражение лица и помню, каким неискренним и фальшивым казались мне его притворные улыбки и сюсюканье. Кажется, что такое невозможно запомнить — но я же помню! Более позднее воспоминание еще чётче. Когда мне исполнилось три, во дворе после дождя разлилась огромная лужа. Выход из леса пересекла грязная канава, которую нельзя обойти. Нормальный человек посадил бы ребенка на руку, или на спину. Меня же брезгливо ухватили — как завшивленую, провонявшую собачонку (а не как родного ребенка) кончиками пальцев. Представляете, если вес тела держится на площади десяти пальцев, то какими железными гвоздями они должны впиваться в рёбра? Кроме того, меня держали под мышкой, а в мой бок впивалась придавленная ко мне игрушечная коляска, царапая и пачкая мне ноги. Меня взяли грубо, в охапку с другой вещью, и держали как предмет, причиняя мне боль и неудобство. Куда лучше вымазаться по колено в грязи, чем принимать такую помощь.
Была еще раздолбанная сестрой гитара. Лежала с разбитым корпусом и отломанным грифом — ПЯТЬ лет. Ее никто не ремонтировал, но когда я наконец её выбросила, состоялся скандал, сравнимый с ураганом Катрина в Калифорнии. Мне тогда было двадцать восемь. Да, точно. Мать защищала меня своим телом, но меня хватали через ее голову и били, били… Впрочем такие ограниченные побои не могли его удовлетворить. Тогда он залетел в мою комнату и начал вытаскивать из моих шкафов одежду. А потом, притащив ее в коридор, на моих глазах принялся рвать её руками на куски, наступать на неё ногами и, растягивая её ботинками от пола, превращать в тряпичную лапшу. Потом он как бесноватый топтал разорванные куски, а его слюна летела на стены. Он чуть не усрался, когда узнал, что по ошибке разодрал одежду Эн, которую я отдолжила поносить. Еще несколько дней Этот не мог успокоится и пытался кинуться на меня избить, сыпал оскорблениями и угрозами, которые было страшно слушать. Если рядом с тобой псих, то начинаешь опасаться за свою жизнь. Если учесть, что эта разбитая в щепки гитара была МОЕЙ еще со времен музыкального кружка, то вы поймете весь черный юмор происходящего.
От него шла постоянная демонстрация угрозы физической расправы. Для этого он подходил слишком близко — "нависал", припирал к стенке, всем видом показывая, что сейчас побьет… При этом нервные резкие движения, исказившийся голос отнюдь не поднимали настроение. Замахивался кулаками, колотил по кухонной столешнице, так что посуда падала на пол, а борщ проливался на клеенку и стены. С размаху, с рвением олимпийского многоборца, швырял в меня предметы… Например, свои тапки на тяжелой резиновой подошве. "О, ес! В яблочко!". Больно? Пофигу. Они могли попасть в висок, шею, живот, больно ушибить косточку на ноге — он на это внимания не обращал.
Смешно вспомнить, что я родилась смелой и веселой. Сейчас бы этого про меня никто не сказал. Мои счастливые качества в семье не поддерживались. Наоборот, мои родители желали видеть полное и безоговорочное подчинение. Не только не помогали хорошим личным примером и любовью преодолеть внутренние пороки. Так еще и злорадствовали, когда у меня что-то шло не так. С друзьями, с работой — неважно. "А! Мы так и знали что из тебя ничего не выйдет!". "Ты никому не нужна!", "Всем на тебя наплевать!", "Не зря у тебя нет друзей! Это все из-за твоего характера!!!". О-ляля! Прямо, как дети. Злые, обиженные дети.
Мое уважение к себе растоптано. Достоинство девушки и женщины унижено и раздавлено многократно. Жестокие побои — на каждом году моей жизни. Били и на горшке, и голой, когда я переодевала лифчик в своей комнате. Лупили в двенадцать лет ногами в тяжелых уличных ботинках по женским органам… По почкам, яичникам, матке и пояснице — да еще во время телефонного разговора с приятелем, не прекращая в процессе избиения веселую беседу! За что на этот раз? Думаете, я сделала что-то ужасное? Вовсе нет. Просто я уже несколько месяцев на тот момент не разговаривала с крюгером. А не разговаривала потому, что до этого он тоже сильно избил меня… и я решила, что с меня хватит любого общения! И вот, я просто проходила мимо. Меня ударили больше чем два раза: три, четыре, пять раз… Ушибли переднюю лобковую кость, а у ведь меня тогда еще даже не начались месячные. А долбаные, сраные милиционеры, которых я через двадцать лет вызову на подобное избиение, будут спрашивать: "Зачем вам это надо?". С осуждением, непониманием, как будто я сама виновата. Выходит, если обидчика нельзя посадить, то и милицию вызывать не следует?!! — Одни слова — для прессы, другие — для потерпевших, так что ли?! Мать и сестра не дали показаний против него. Потому что мы слишком привыкли жить в кошмаре. Потому что уже ничего нельзя исправить и вернуть назад! Мать говорит: "Нельзя помнить плохое!". Она добавляет: "Тебя никто не бил!!!!". А потом: "Разве тебе поможет, если я признаю, что тебя били?".