— Незала! — позвала девица. — Незала! Где ты там пропала?!
— Здесь я, госпожа! — донёсся голос рабыни, и тяжёлый дробный топот по каменному полу. — Бегу, госпожа!
Влетев в комнату, запыхавшаяся невольница поклонилась и затараторила:
— Простите, госпожа Аттика. Я на кухне Льбине помогала, вот и не сразу услышала.
— Слушай лучше, дура, — проворчала содержанка и небрежно указала на Нику. — Госпожа Камея поживёт у нас несколько дней. Устрой её в комнате у кухни.
— Слушаюсь, госпожа, — бодро поклонившись, служанка вновь неприязненно посмотрела на гостью, но тут же опустила глаза.
Девица тоже обратилась к беглой преступнице, криво усмехнувшись:
— Уж там вас никто не побеспокоит, госпожа Камея.
Видимо, согласившись помочь приятелю принца Вилита, она всё же не смогла отказать себе в удовольствии унизить самозванку, объявившую себя внучкой сенатора Госпула Юлиса Лура, поместив её там, где в богатых домах обычно держат рабов. Вот только Ника находилась не в том положении, чтобы привередничать. Однако и оставлять подобного рода выпад без ответа тоже не следовало, чтобы собеседница окончательно не обнаглела.
— Подобная доброта делает вам честь, госпожа Аттика, — ядом, который попаданка вложила в свой голос, можно было убить слона или даже не слишком крупного динозавра. — Клянусь Анаид, я этого никогда не забуду.
По лицу содержанки промелькнула тень озабоченности, но тут же исчезла, лишь в глубине глаз затаилась странная обеспокоенность. Благожелательно кивнув, она продолжила отдавать распоряжения:
— Незала, помоги госпоже Камеи разместиться, принеси что-нибудь поесть и выполняй все её распоряжения. Госпожа Камея очень устала и хочет отдохнуть, застели ей постель.
— Всё сделаю, как вы прикажете, госпожа, — заверила невольница.
— Да! — спохватилась Аттика. — Никому не говори, что она у нас в гостях.
— Поняла, госпожа, — поклонилась рабыня и обернулась к Нике. — Пойдёмте со мной, госпожа.
— Постойте! — вскричал вдруг до этого молчаливо наблюдавший за их ядовито-вежливой перепалкой Сциний. — У меня же для вас письмо, госпожа… Камея!
Воздев очи горе, он досадливо развёл руками.
— Совсем забыл с этими… неприятностями!
Молодой человек отвязал от пояса кошель и вытащил оттуда папирусный свиток, перевязанный узкой коричневой ленточкой.
— Вот возьмите.
Чувствуя закипающие на глазах слёзы, Ника крепко сжала губы, и осторожно взяв белый цилиндрик, убрала его в корзину.
— Спасибо, господин Сциний. Передайте…, что я очень благодарна, но, к сожалению, у меня не было возможности написать… Возможно, в следующий раз.
— Понимаю, госпожа, — кивнул собеседник. — И… он тоже поймёт.
Опустив веки, девушка разогнала наползавшие слёзы и требовательно посмотрела на замершую с полуоткрытым ртом рабыню.
— Пойдёмте, госпожа, — засуетилась та.
— И Льбине скажи, чтобы не болтала! — крикнула вдогонку Аттика.
— Всё передам, госпожа, — пообещала Незала уже из прихожей.
"Значит, в квартире живут трое", — машинально отметила беглая преступница, быстро шагая за женщиной.
Из прихожей они попали в просторную комнату, где стоял обеденный стол из тёмно-вишнёвого дерева и три широких, застеленных циновками ложа.
Мягкий ветерок колыхал на распахнутых окнах полупрозрачные занавески из келлуанского льна, под ногами поблёскивала яркая мозаика, почему-то изображавшая разбросанные по зелёной траве обглоданные косточки, яблочные огрызки, рыбьи скелеты и прочие объедки.
Несмотря на усталость, девушка нашла в себе силы удивиться столь странному художественному вкусу папика Аттики, машинально отметив, что росписи на стенах смотрятся гораздо аппетитнее. Там росли усыпанные плодами яблони, змеились виноградные лозы с преувеличенно крупными гроздьями, порхали бабочки и какие-то непонятные пичужки.
Отодвинув в сторону прикрывавший проход синий занавес с широкой жёлтой каймой, служанка впустила гостью в спальню госпожи.
Полуприкрытые ставни смягчали яркий солнечный свет, позволяя хорошо рассмотреть стоявшие вдоль стен сундуки, маленький двустворчатый шкаф, резную деревянную лавку, табурет, кресло без спинки и широченную кровать со смятым одеялом и парой небрежно брошенных цилиндрических подушек.
Как и принято у богатых радлан, стены и здесь украшали росписи, но уже не гастрономического, а эротического характера. Обнажённые нимфы убегали от каких-то длинноносых карликов в смешных колпачках и с выдающимися мужскими достоинствами. Среди деревьев миловались влюблённые парочки, а с потолка, улыбаясь, смотрела на всё это безобразие какая-то женщина в развевающемся на ветру длинном платье, очевидно, изображавшая богиню любви Диолу.