— Разве есть разница?
— Конечно. А как он стучит по асфальту или подоконнику?
Мурашов отрицательно покачал головой и принялся перебирать разбросанные на журнальном столике яркие конверты с пластинками — на многих из них были иностранные надписи.
— Хочешь послушать?
Мурашов вздрогнул от неожиданности и растерянно протянул Андрею Семеновичу конверт с пластинкой. Тот поставил пластинку на проигрыватель, и комната вдруг огласилась птичьей трелью.
Уменьшив огонь под кастрюлей с супом, Эра прошла в комнату с изразцами, села за письменный стол, положив перед собой стопку бумаги, взяла ручку и включила стоявший тут же маленький диктофон. Он заработал, и оттуда донесся размеренный и глуховатый голос Андрея Семеновича. Правду говоря, Эра ничего или почти ничего не понимала из того, что она переписывала с кассеты, поэтому делала она это привычно-механически, улавливая через открытую дверь россыпь птичьих голосов и обрывки разговора.
— У меня много пластинок с записями разных звуков. Кое-что привозили из-за границы друзья. Пение птиц, звуки леса, шум моря, колокольные звоны… Раньше я боялся тишины. Мне нужна была иллюзия внешнего мира. Теперь… Что ж, со временем приходит умение обращать взгляд внутрь себя. Искать мир в себе. Человеческий мозг, знаешь ли, самая невероятная и самая поразительная вещь во Вселенной! — Андрей Семенович насторожился и приложил к губам палец. — Тс… Сейчас запоет пеночка…
— Ничего, — вежливо сказал Мурашов, выслушав птичье теньканье.
— Интересно, как она выглядит?
— Да я, в общем, не разбираюсь в птицах.
— А это сойка.
— По-моему, так себе голосок.
— Любопытнейшая птица! Видел ее когда-нибудь?
— Сойку? Нет… Воробьев видел, серые такие, маленькие и прыгают, ворон — те черные… Ну, еще клювы у них большие. Кур! Живых — на картинке, в магазине — потрошеных. — Мурашов фыркнул.
Через полчаса Эра выключила суп, сварила пачку пельменей, и они пообедали. Мурашов вполне освоился и уже не казался таким зажатым. Впрочем, так происходило с каждым, кто первый раз встречался с Андреем Семеновичем; очень быстро забывалось о том, что он «не такой», а следовательно, с ним нужно как-то по-особенному себя вести.
Совершенно освоившись, Мурашов принялся наскакивать на Андрея Семеновича, защищая свое полное право учить только те предметы, которые ему понадобятся в будущем и к которым он питает склонность — физику, например, или математику, — и полностью игнорировать географию, биологию и английский, которые только заполняют мозг ненужным мусором.
— Какой в этом вообще смысл? — прожевывая пельмень, воскликнул он.
— А что ты предлагаешь?
— Я предлагаю разделять по классам — математический, гуманитарный, естественных наук… Или по школам! А кто не хочет учиться вообще — того и не заставлять. Пять классов окончил — и гуляй!
— И много таких, которые не хотят?
— Ого! Еще сколько!
Андрей Семенович молчал, о чем-то задумавшись. Эре нетрудно было догадаться — о чем. Наверное, догадался и Мурашов.
— Не исключено, — проговорил наконец Андрей Семенович, — что впоследствии они пожалеют об этом и захотят учиться, а время будет утеряно безвозвратно.
— Может быть, — пробормотал Мурашов. Потом сказал: — Насколько легче было бы жить, ну и… распределять свое время, свои занятия, что ли, если бы человек знал, в чем будет смысл его жизни. Иначе очень трудно.
— А ты считаешь, что все в жизни должно быть легко? Смысл жизни… Чтобы на этот вопрос ответить, нужно всю жизнь тем и заниматься, что отвечать.
— То есть жить?
— Вот именно.
— Но ведь человек должен знать, будет у него в жизни хоть что-нибудь стоящее или нет. Иногда бывает так тошно! Конечно, словес кругом хватает: сами, своими руками, гип-гип тру-ля-ля, но ведь это всего лишь словеса. Сам… а как сам? Вот вы, например…
— Что я? Смысл жизни у всех один: реализация своих способностей, стремление к счастью, если хочешь… Может, то, что я сказал, ты тоже назовешь словесами, я не знаю…