— Таков мой долг, — произнес Марат в наступившей тишине низким, ниже обычного, голосом и протянул вперед зловеще-черные руки. — Таков мой долг!..
И дальше — то повышая голос, то переходя на шепот, замедляя речь или убыстряя почти до скороговорки. По-прежнему стояла тишина, лишь потрескивали изредка догорающие головешки прощального костра.
— Задую свет. Сперва свечу задую, потом ее.
Дина всхрапнула — еле слышно. Потом свистнула носом — чуть-чуть. Марат, трагически вещавший, ничего не услышал, но зато робко хихикнул кто-то из младших, сидевших у помоста. На него зашикали.
— На свете не найдется Прометея, чтоб вновь тебя зажечь, как ты была!
Дина всхрапнула громче и, приоткрыв один глаз, покосилась в сторону младших — там уже двое, корчась, зажимали ладонями рты.
— Должна увянуть сорванная роза, — сказал Марат с первыми признаками беспокойства.
Сонная муха — о, дорогая мушечка! — села на палец голой Дининой ноги, торчащей из-под покрывала. Дина задергала пальцем, сгоняя муху, а в публике взметнулся чей-то истерический смешок:
— О-ха-ха!
— Я за… задушу тебя, — сказал Марат прерывающимся голосом и умолк.
Дина чуть приоткрыла оба глаза и, щурясь, поглядела на него сквозь ресницы, слегка приподняв голову. Он стоял вполоборота к ней, глядя в пол, и теребил складки плаща. Наверное, он побледнел, хотя под краской этого не было видно. Удовлетворенная Дина закрыла глаза и откинулась на подушку. Это тоже было замечено новыми приступами хихиканья.
Марат молчал. Шли секунды.
— Я… задушу тебя, — растерянно повторил он и снова умолк.
— И от любви сойду с ума, — не разжимая губ, подсказала Дина, однако у нее получилось: «Иа-уи-оу-уа».
В первом ряду кто-то прямо-таки взвыл от хохота.
— И от любви сойду с ума, — послушно повторил Марат и продолжал каким-то бесцветным и механическим, словно говорящая игрушка, голосом, все так же теребя плащ, который в том месте стал уже черным от перешедшей с рук ваксы: — Последний раз, последний! Я плачу и казню, совсем как небо, которое карает, возлюбив. Она проснулась.
— Это ты, Отелло? — тоненьким голоском благонравной девочки проговорила Дина.
— Ты перед сном молилась, Дездемона?! — Это проговорили — нет, прокричали, провопили все зрители вместе с Маратом, а он затем прямыми, несгибающимися ногами шагнул к ложу и наклонился к Дездемоне.
Свежий запах свеженачищенных ботинок шибанул в нос Дине, и она, честное слово, совсем не собираясь этого делать — уж очень жалко выглядел сейчас Марат, — громко и со вкусом чихнула и лишь затем ответила:
— Да, дорогой мой.
И далее они могли бы с таким же успехом просто шевелить губами, потому что кругом стоял оглушительный и всесокрушающий грохот. Ребята хохотали, рыдали, всхлипывали и плакали от смеха, икали, ойкали, пищали и визжали, валялись на земле, дрыгали ногами, молотили по коленкам кулаками, тузили и толкали в восторге друг друга, а Света Савельева, вскочив на ноги, запрокинула голову к звездному небу и закричала от полноты чувств, словно влюбленный ишак:
— Иа-иа-иа!
Однако текст они говорили, хоть их и не было слышно. Дина видела по его губам, что он пропускает целые куски, несет полную отсебятину и вообще какую-то чепуху; он то отскакивал, то снова подбегал к ней, руки его то мельтешили, словно крылья ветряной мельницы, то он вцеплялся в простыню, которой была накрыта Дездемона-Дина, и начинал рвать и терзать ее, оставляя черные следы.
Наверное, со стороны это выглядело уморительно, потому что хохот не умолкал.
Почему он не убежал, не исчез? Наверное, он уже ничего не соображал, а двигался и говорил лишь по инерции. Хотя, может… может, он надеялся все же что-то изменить, исправить?.. Вряд ли. И вот…
— Дай помолиться, — беззвучно сказала она.
— Поздно чересчур, — ответил он так же беззвучно, и Дина увидела тянущиеся к ней дрожащие руки с растопыренными пальцами.
Сказать честно, она струхнула — такими жуткими были в этот миг у него глаза, безумными какими-то. Она отпрянула резким рывком, корыто, задрапированное занавеской, в котором она возлежала, покачнулось, накренившись набок, Дина судорожно ухватилась руками за его края, чувствуя, как вываливаются из-под него табуретки, и благополучно съехала на помост. Занавеска, разумеется, свалилась, и Дездемона в цинковом корыте предстала перед публикой.